Под конец разговора Клеопатра вручила Октавиану опись своих сокровищ, как вдруг Селевк, ее казначей, желая, несомненно, обеспечить себе его милость, стал упрекать царицу в том, что часть этих богатств она утаила.
Услышав этот упрек, а точнее говоря, этот донос, Клеопатра в ярости выпрыгнула из постели, одной рукой вцепилась Селевку в волосы, а другой принялась бить его в лицо кулаком.
Поскольку при виде этой ярости, весьма напоминавшей ту, какую Вергилий вкладывает в сердца своих пчел, Октавиан не мог удержаться от смеха, она отпустила несчастного казначея и, ломая руки, повернулась к собеседнику.
— Признаться, Цезарь, — воскликнула она, — как же это ужасно, что, когда я потеряла все — царство, города, дворцы, когда у меня нет ничего, кроме гробницы, куда мне пришлось удалиться, и когда ты пришел навестить меня в этой гробнице, мои собственные слуги, те, что доныне жили моими благодеяниями, считают меня еще недостаточно разоренной и в твоем присутствии ставят мне в укор несколько отложенных мною женских безделушек, которые я надеялась подарить Октавии, твоей сестре, и Ливии, твоей супруге, дабы их сострадание сделало тебя милосерднее ко мне!
— Что ж, — ответил Октавиан, — скажи мне только, что ты согласна жить, и все пойдет в соответствии с твоими желаниями.
И тогда самым нежным и самым обольстительным голосом на свете Клеопатра произнесла лишь два слова:
— Я согласна.
Октавиан попрощался с ней и удалился.
Возможно, Клеопатра была искренна, обещая Октавиану жить. Однако в свите Октавиана оказался молодой, красивый, богатый и знатный римлянин по имени Корнелий Долабелла.
По своему душевному настрою он был далек от политики, и сердце его было исполнено сочувствия и любви.
Эта царица с полными слез глазами, с истерзанным лицом, не имеющая другого пристанища, кроме гробницы, и обнаруживающая доносчиков среди своих собственных слуг, вызвала в нем жалость.
Ему были известны истинные чувства Октавиана к ней, и потому он тайно посоветовал Клеопатре не доверять никаким обещаниям, которые дал ей победитель, и сообщил, что через три дня Октавиан выступает в обратный путь через Сирию и увозит ее вместе с детьми, чтобы заставить участвовать в его триумфе.
То был единственный позор, которого страшилась Клеопатра.
Как ни ужасен был для нее этот удар, она скрыла свои чувства и обратилась к Октавиану с просьбой позволить ей совершить погребальные возлияния на могиле Антония.
Октавиан дал ей на это согласие.
Тогда она распорядилась отнести ее к тому месту, где был погребен Антоний, и, в присутствии своих служанок бросившись на могилу, воскликнула:
— О дорогой Антоний, еще недавно, погребая тебя в эту могилу, я была свободной; но сегодня я творю возлияния на твои скорбные останки, будучи пленницей, которую зорко стерегут, ибо опасаются, что своими слезами и побоями я обезображу это тело рабыни, которое сберегают для триумфа того, кто одержал над тобой победу. Ты видишь степень нищеты, до которой я опустилась, дорогой Антоний; так что не жди от Клеопатры других погребальных возлияний, кроме тех, какие я совершила в твою честь теперь. При жизни ничто не смогло разлучить нас — ни люди, ни небеса, ни успехи, ни поражения, но теперь смерть отдалит нас обоих от мест нашего рождения, ибо тебе, римлянину, предстоит лежать здесь, в земле Египта, а я, родившаяся в Александрии, буду, вероятно, погребена в Риме; и мне не стоит сетовать на это, поскольку я буду покоиться там, где родился ты. Но если боги твоего отечества обладают хоть сколько-нибудь силой и властью — я молчу о египетских богах, которые предали нас, — добейся от них, коль скоро ты возлежишь теперь за их столом, чтобы они не оставляли твою Клеопатру при ее жизни и не допустили, чтобы победитель восторжествовал над тобой, поведя ее в своем триумфе. Укрой же меня здесь, схорони рядом с собой. Ибо, клянусь тебе, дорогой Антоний, из всех неисчислимых бед, удручающих меня, самым горестным стал тот короткий срок, какой я прожила без тебя!
Так она изливала свои жалобы, а затем украсила могилу цветами и несколько раз нежно поцеловала ее; вслед затем она вернулась в свою гробницу и велела приготовить ей купание и роскошный обед.
В разгар обеда к дверям гробницы явился какой-то крестьянин с берегов Нила. Стражники спросили его, чего он хочет.
Он показал на корзину, которую держал в руке.
— Что у тебя в корзине? — спросили стражники.
Крестьянин открыл ее и показал великолепные смоквы.
— Как видите, — сказал он, — это плоды, которые я принес царице. Желаете отведать их?
Однако солдаты подумали, что им не позволено есть плоды, предназначенные для Клеопатры, и пропустили крестьянина.
Клеопатра увидела, что он вошел, и знаком велела ему отойти в угол. Несомненно, ей было известно, что он принес.
Закончив обед, она взяла писчие таблички с заранее написанным ею письмом, запечатала их и отправила Октавиану.
После чего она выслала из комнаты всех, даже крестьянина, заплатив ему за его корзину со смоквами, и оставила подле себя лишь Хармиону и Ираду.
