В итоге Октавия забрала обратно свою дочь и выдала ее замуж за молодого Антония, а Агриппа женился на Юлии.
Вот так все и было улажено. Правда, как можно судить по итогам, улажено все было плохо.
Я позволил себе столь долго распространяться о трагической истории Антония и Клеопатры по двум причинам: во-первых, потому что имел возможность быть хорошо осведомленным о ее подробностях, а во-вторых, поскольку считаю, что никакая трагедия ни в прошлом, ни в будущем не способна достичь величия событий, о которых только что было рассказано.
Поскольку в Риме не была известна ни одна из горестных подробностей, только что изложенных нами, и там знали лишь о смерти Антония и Клеопатры и то, что эта смерть внезапно положила конец всем гражданским войнам, которые начиная с Гракхов сотрясали Рим, первым душевным движением населения стало чувство радости и признательности богам и Октавиану.
Что же касается меня, то я испытал потребность отпраздновать с кружкой в руке это великое событие, и из-под моего пера почти непроизвольно вышла следующая ода:
Спустя короткое время после появления этой оды, когда по приглашению Мецената я пришел отобедать у него, он за десертом предупредил меня, что на другой день приедет ко мне в Тибур, чтобы в свой черед отобедать у меня и переночевать, ибо у него есть желание показать мне только что купленное им поместье в Сабине, носящее название Устика. Я поблагодарил Мецената за честь, какую он намеревался мне оказать, и поинтересовался у него, соблаговолит ли он назвать мне сотрапезников, которых ему будет приятно встретить за моим столом; однако он ответил мне, что, устав от шума, людей и пиров, хочет, напротив, побыть наедине со мной.
Утром следующего дня я отправился в путь, чтобы к приезду Мецената привести свой дом в порядок, приготовить для нас цветочные венки и поднять из подвалов мое лучшее вино.
Он прибыл ко мне в назначенный час; два моих молодых раба, облаченные в свои лучшие одежды и украшенные цветами, ожидали его, стоя у ворот; едва завидев гостя, они позвали меня, и я пришел встретить его у порога дома.
Меценат приехал лишь с одним слугой, своим кучером, в двухместной повозке, которую я велел поставить у себя во дворе, поскольку у меня не было ни сарая, ни конюшни; однако я извинился, пояснив гостю, что, не имея собственного выезда и не надеясь стать когда-нибудь достаточно богатым для того, чтобы завести его, не позаботился о подобной роскоши, когда покупал дом в Тибуре.
— К счастью, — произнес он, — небо сегодня достаточно ясное для того, чтобы моя повозка могла без страха провести ночь на открытом воздухе; так что она побудет у тебя во дворе. Что же касается меня, то проводи меня поскорее в тень своих сосен: ты ведь знаешь, что вид, открывающийся оттуда, это мое любимое зрелище.
— Так идем же, — ответил я.
— Не прикажешь ли ты одному из своих рабов принести нам туда скамьи?
— Я знал, что первое, о чем ты попросишь меня, это пойти отдохнуть в моей смотровой беседке, и потому скамьи ждут там тебя уже более часа.
— Да, кстати, — со смехом промолвил Меценат, кивнув в сторону моих рабов, — кому из двух этих мошенников ты оказал честь, адресовав ему свою оду «Persicos odi, puer, adparatus»?[119]
— Ни тому ни другому, а третьему, которого похитил у меня Бирр; вот почему я так бичевал его в своей последней сатире.
— Ты неисправимый человек! — заметил Меценат.
— Да нет, исправленный, — ответил я.
— По дороге расскажешь мне, чем ты стал лучше; позволь, я обопрусь на твою руку.
