До того, как римляне набрались опыта в изготовлении итальянских вин, лучшими у нас считались греческие вина. Стоили они безумно дорого. Лукулл рассказывал, что в бытность свою ребенком он даже на самых роскошных пирах почти никогда не видел, чтобы к столу подавали греческие вина.
Впрочем, любым винам придают тот или иной дополнительный аромат, если полагают, что их собственных ароматов им недостаточно.
Вино приобретает подобный искусственный запах и вкус, когда к нему примешивают нард, лепестки роз, мастику, полынь, смолу и мед.
Предпочтительнее всего для этих целей мед с Гиметта, и в таком случае вино становится напитком, который носит название мулсум.
Мы выпили поданный нам кувшинчик альбанского вина, съели каштаны и уплели за обе щеки соты с медом; затем по приглашению Мецената я встал из-за стола, чтобы осмотреть его имение. Еще прежде, проходя через двор, я видел, что он был полон кур, отыскивавших себе корм, гусей и уток, барахтавшихся в луже, и голубей, широко круживших над постройками и внезапно опускавшихся на островерхую башенку, которая служила им голубятней.
Так что Меценат не счел уместным показывать мне то же самое зрелище; он открыл заднюю калитку, выходившую в сад, и мы оказались среди цветов, овощей и плодов. То был плодовый сад и огород. С десяток ульев давали прибежище пчелам, чей мед мы только что ели, мед, который они неустанно собирали с разного рода цветов, окружавших улья; оттуда мы перешли на луга и ухоженные поля.
После уплаты всех издержек ферма приносила в среднем от двадцати пяти до тридцати тысяч сестерциев в год. Пока Меценат показывал мне это имение, я не мог удержаться от мысли, что если бы боги взяли на себя труд расставить все по своим местам, то это поместье куда больше подходило бы поэту, довольствующемуся золотой серединой, нежели богатому патрицию вроде Мецената, чье место, в качестве любимца императора, было в Риме, на Палатине. Размышления эти, признаюсь, сопровождались глубоким вздохом. Что же касается Мецената, то он, хотя и не пренебрегая ни одной подробностью, показывал мне все это с безразличным видом пресыщенного собственника, что бесило меня и заставляло шепотом говорить, что такого рода подарки судьбы всегда достаются тем, кто не умеет их ценить.
Вернувшись в дом, мы застали приготовленные для нас ванны и туники; хотя насчет туник я ошибаюсь: их уже в нашем присутствии вынули из шкафа, на который я украдкой бросил взгляд и который, как мне стало понятно, был наполнен бельем.
Затем мы перешли в обеденный зал. При всей своей простоте он был сделан с большим вкусом и украшен на греческий лад. Меценату достало чуткости устроить для меня ужин, не слишком принизивший тот, что я предложил ему накануне. Вначале было подано блюдо с гусиными лапками, утиной печенью, куриными гребешками, отбивными из ослятины — кушанье, которое придумал Меценат и которому он отдавал предпочтение перед всеми прочими, — рыбой из горной речки Дигенция, луговыми опенками и капустными кочанчиками, настолько превосходно заправленными всякого рода пряными травами, что невозможно отведать ничего более восхитительного.
За десертом Меценат обратил мое внимание на то, что все съеденное нами — мясо, рыба, плоды и овощи — было произведено в самом поместье.
Это замечание лишь усилило мои сожаления при виде того, что столь превосходная собственность находится в руках человека, явно придающего ей столь малое значение.
Но особая прелесть здешних мест заключалась для меня в том, что я, дитя гор, вновь оказался среди гор; Апулия и Лаций находятся не настолько далеко друг от друга, чтобы природа в них не имела общих черт.
Мы оставались на открытом воздухе до тех пор, пока не стала ощущаться вечерняя свежесть, и лишь тогда вернулись в дом. Рабы принесли нам по кружке вареного вина. Я прочитал Меценату несколько моих последних од, которые он из любезности не счел чересчур плохими, после чего мы разошлись по своим спальням и уснули.
На другой день, при всей своей склонности к лени, я встал на рассвете и совершил прогулку до храма Вакуны, пройдя через поля льна, олив, маиса и винограда.
По возвращения я застал Мецената уже поднявшимся с постели; проснувшись, он спросил, где я, и ему ответили, что еще на рассвете я вышел из дома, велев рабу сообщить Меценату о моем уходе.
При его пробуждении это первым делом и было сделано.
При виде меня он улыбнулся и поинтересовался, неудобная постель или, как это было в ночь после моего первого приезда в Рим, беспокойство от насекомых стало виной тому, что я вышел из дома в такую рань. В ответ я сказал, что, напротив, постель была превосходной и никакой живности в ней не наблюдалось; заставило же меня подняться в столь раннее утро желание еще раз увидеть эту прелестную местность, перед тем как покинуть ее.
— К несчастью, — промолвил Меценат, — вдали от всех крупных городов, как в случае с этой фермой, утонченность жизни отсутствует и жить здесь можно лишь весьма посредственно.
