Старому господину «Сафо» явно были
На это старый господин, очевидным образом
Так, по словам мемуариста, выглядела сцена нечаянной встречи бывшего министра Императорского двора и Уделов графа В. Б. Фредерикса с будущим историком, а тогда студентом юрфака В. М. Глинкой.
Слова, отмеченные курсивом, цитируются из некоей неизданной еще хроники, двухстраничная главка которой так и называется: «Граф Фредерикс». Автор этой хроники – многолетний друг и соавтор В. М. Глинки по музейным трудам – Андрей Валентинович Помарнацкий. Однако тут нельзя не добавить, что в дань краткости, которую замечательный историк и изысканный стилист А. В. Помарнацкий справедливо почитал важнейшим качеством таланта, были принесены здесь некоторые детали эпизода, который по воле автора фокусировался на чертах образа именно министра двора. Устному же варианту рассказа об эпизоде в Летнем саду А. В. Помарнацкий позволил быть не столь лапидарным, и в нем, помнится, присутствовала еще одна сюжетная линия. Владислав Глинка, оказывается, сидел на скамейке в Летнем саду не один, а с приятелем (от кого, собственно, и стали известны добавочные подробности), и, кроме того, отношения студента и бывшего министра двора после того, как оба они прищелкнули каблуками, еще несколько минут продолжались.
Так, услышав фамилию собеседника, студент Владислав Глинка якобы пришел на мгновение в полное замешательство. И замешательство это, как можно было понять, объяснялось именно тем, что того, с кем говорит, он не узнал сразу. Но теперь, когда узнал, то пробормотал вполголоса, что оплошность свою он готов исправить.
Фредерикс был человек светский. Молодой человек, не узнав его, смутился? Да полноте, усмехнувшись, сказал Фредерикс, он теперь и сам себя не узнает. Виноваты, видимо, усы, вернее, их отсутствие. Всю жизнь носил, а теперь вот не носит, и стал неузнаваем.
– Я готов исправить свою оплошность… – пробормотал студент, глядя в выцветшие голубые глаза Фредерикса, и добавил, что в компенсацию за оплошность берется перечислить на память все бывшие должности и все награды министра двора. Фредерикс опять тепло усмехнулся. По-прежнему, нисколько не впадая в серьезность, он сказал, что, пожалуй и даже наверняка, сделать этого не смог бы и он сам, молодому же человеку, расположение к которому он все живее ощущает, не удастся тем более. И дело вовсе не в его, Фредерикса, личных заслугах, добавил граф. Список наград, занимавший, если ему не изменяет память, несколько страниц «Придворного календаря», отмечал вовсе не Фредерикса, как такового, а некий пост, оказать внимание которому было всего-навсего обязательным ритуалом и данью правилам дипломатического этикета. Так что если кое-какие из должностей он бы и сам смог припомнить, то, что касается попыток перечислить его регалии, – три четверти из которых, он повторяет, были и в момент получения сущими побрякушками, – то предприятие это вполне безнадежное…
– Да и вообще при нынешних обстоятельствах едва ли уместное… – с мягкой усмешкой произнес Фредерикс. Но что-то в выражении лица молодого человека заставило старого графа прервать свои возражения. – Впрочем, любопытно… – добавил он. – Готов вас выслушать.
Последовавший вслед за этим монолог единственный его сторонний свидетель Михаил Петрович Муров, друг Владислава Глинки по кавалерийским курсам, в дальнейшем полярник, а в конце жизни и директор Дома творчества художников, дословно передать не брался. Муров утверждал, что Владислав говорил вполголоса много минут непрерывно, при этом, если при перечислении российских его орденов бывший граф с усмешкой лишь слегка кивал головой, то когда Владислав после орденов австрийских, датских, итальянских, великобританских, греческих, турецких, китайских принялся перечислять ордена Черногории, Виртемберга, Сиама, Абиссинии, Гессена, отдельно называя Саксен-Веймарские и Саксен-Кобург-Готские награды, то старик, глядя в лицо студенту, стал медленно садиться, вернее, оседать на скамейку.
