Так состоялся наш первый разговор. Владислав Михайлович сразу же согласился посмотреть и уточнить датировки интересующих нас музейных предметов. В ту пору Музей истории религии размещался в Казанском соборе, и мы договорились наутро встретиться у памятника Барклаю де Толли. На следующий день ровно в одиннадцать утра я подошел к памятнику, у постамента которого, опершись на трость, стоял В. М. Глинка. Я представился. Одно из первых моих впечатлений о Владиславе Михайловиче – его приветливость. Когда он начал расспрашивать меня о сфере моих научных интересов, все то напряжение, в котором я был, ожидая встречи, исчезло. С ним сразу было легко. Помню, он сказал, что музейная работа – занятие очень увлекательное. Что в молодости он хоть и собирался стать военным (даже учился на командных курсах), а потом получил юридическое образование, но вот как пошел работать в музей, так вся жизнь в музеях и прошла…
Мы поднялись в помещение фондов, размещавшихся в куполе Казанского собора. Здесь в богатейшей коллекции музея было собрано немало интересного: от дарохранительниц и мощей русских святых до предметов масонской коллекции, которая только что была систематизирована. Слух о том, что в фонды пришел Глинка, быстро распространился среди сотрудников, и уже многие из них стояли рядом с главным хранителем музея, умоляя разрешить присутствовать при разговоре с Владиславом Михайловичем. В самом деле в то утро музейщики услышали немало интересного и просто засыпали Глинку вопросами. Отвечал он с готовностью. Затем, взглянув на часы, извинился, сказав, что более не может задерживаться. Я вызвался проводить гостя. Спустившись в первый этаж, мы прошли через зал основной экспозиции, где Владислав Михайлович на минуту остановился у одной из картин современного художника, изображавшей эпизод из времени Первой Мировой войны.
– Вот, смотрите, сразу видно, что художник не знает того, что изображает. Шинель в ту пору не была такой длины, да и подобные знаки различия совершенно непонятно откуда появились…
Сказав это мимоходом, он направился к выходу. Мы дошли до Невского проспекта, и на прощание В. М. Глинка предложил обращаться к нему по любым вопросам, сказав, что всегда будет рад оказать посильную помощь.
Прошло несколько месяцев, и однажды осенью он сам неожиданно позвонил мне и предложил зайти к нему домой, так как хотел бы со мной посоветоваться по поводу двух портретов, которые его интересуют. От этих слов я просто оторопел.
– Простите, Владислав Михайлович, – в полном недоумении спросил я, – но разве есть что-то такое, что вы не знаете?
– В масонстве, представьте, ничего не понимаю, а на этих портретах помимо известных орденов есть еще какие-то непонятные знаки, так вот не масонские ли? Вы же, систематизируя коллекцию, их сейчас столько насмотрелись, что, может быть, узнаете нечто похожее…
Я поблагодарил В. М. Глинку за доверие и ответил, что с радостью выполню его просьбу. Не скрою, то, что сам Глинка обращается ко мне за консультацией, казалось мне просто невероятным. С другой стороны, меня поразило, насколько серьезно и вдумчиво этот великий знаток своего дела относится к предмету своего интереса, если не отвергает мнения даже совсем молодого музейного сотрудника. В назначенный день и час я отправился по известному адресу на Миллионную улицу. Дверь открыл сам хозяин. В руках у него была половая щетка. Оказывается, он подметал прихожую. Извинившись, что не может сразу подать руку, он пригласил меня войти, а пока мыл руки, в прихожую вышла его жена. Руки хозяина были вымыты, я был представлен Марианне Евгеньевне, и после взаимных приветствий мы перешли в гостиную, где Глинка взял со стола две большие черно-белые фотографии портретов, о которых говорил мне по телефону, и которые, как было понятно, в тот момент его особенно интересовали. Знаки, представленные на мундирах двух неизвестных, никакого отношения к масонству не имели, о чем я и сказал Владиславу Михайловичу.
– Да, я, признаться, тоже так думал, но хотелось еще раз уточнить, – сказал он.
За чаем, узнав, что мой любимый поэт не только Пушкин, но и Державин, Владислав Михайлович немало удивился и спросил, читал ли я державинскую биографию, написанную Ходасевичем. Пришлось признаться, что эта книга, созданная автором в эмиграции, мне не попадалась, хотя, конечно, я о ней слышал и очень бы хотел ее прочесть.
Приближалась очередная лицейская годовщина, и мы вспомнили о знаменитой встрече Державина и Пушкина в Лицее. Глинка сказал, что собирается приехать на лицейский вечер, куда его пригласил Эйдельман, который обещал рассказать о новых архивных находках. Я заметил, что тоже собираюсь в Лицей в этот вечер.
– Тогда до встречи в Царском Селе, – сказал Владислав Михайлович.
