А ночью вдруг меня кто-то стал тормошить. Я проснулся и не верил своим глазам: передо мною стояла маленькая блондинка Нона Сталенионис, вынула из-за пазухи два еще горячих пирожка с картошкой и сунула их мне в руку. «Я работаю на кухне, только ты туда не приходи ко мне», – шепнула она. Я никогда не забуду эти пирожки, которые мне Нона приносила по ночам. Ведь у нее были всякие ребята в Савинове, когда мы с ней пели частушки весною 1938 года. А я к ней никогда не приставал, просто относился к ней дружественно. Вот в такой доброй памяти я ей остался. Нона, оказывается, числилась по личному делу австрийкой, а почему, это она сама не знала. Посадили ее без паспорта, как бродягу. Кто был ее отец, она не знала, она была сиротою. В Савиново ей было всего 17 лет.
Через две недели Нона исчезла из лагеря. Комендант сказал, что ее по болезни отправили в Ступино, где была центральная больница Верхотурского отделения Севураллага.
Вообще на Мостовой были в основном немцы, большинство из немцев Поволжья, но и из Москвы, Ленинграда, Украины и других мест. Я, например, помню Густава Эльфингера, племянника (сына сестры) пролетарского поэта Эриха Мюзама, зверски замученного в фашистском концлагере и покончившего жизнь самоубийствам. Эльффингер работал механиком в мехмастерских. Он был очень опечален тем, что его русская жена в Москве от него отказалась. Это был на вид крепкий и красивый мужчина лет тридцати. А в 1947 году мне писали из Верхотурья, что Эльффингер умер от инфаркта миокарда.
Утром после завтрака меня включили в бригаду грузчиков, и мы пошли под конвоем на лесосклад. Туда привозили по УЖД круглый лес, вагоны разгружались, бревна накатывались на высокие штабеля, а оттуда грузились на гондолы и платформы железной дороги широкой колеи, чтобы отправляться вглубь страны.
Я помню первые лагеря по УЖД: Ступино (больница), Боровлянка и Березовка (лагеря заключенных).
Погрузка вагонов была очень трудоемкой работой, и без приписок нельзя было справиться с нормой. В гондолу входило 50 фестметров древесины, и это надо было высоко катать через край вагона. А на платформах надо было укрепить вертикальные стойки, а потом туда катать лес и так закреплять проволокой, чтобы он не развалился.
Так я весь ноябрь ходил на погрузку леса, зарабатывал свою горбушку, а стахановские пирожки мне ночью тайком приносила Нона.
* * *
5.8.1987
В верхотурском лагере я узнал, что республика немцев Поволжья уже не существует. Мне рассказали, как вдруг в одни сутки всех немцев буквально выгнали из республики вместе с коммунистами и всей интеллигенцией, в том числе и врачей Урбаха и Гразмюка, которые пользовались в народе большой любовью. Колхозников заставили бросить скот, кур, собак и прочую живность, а поскольку не хватало подвод и лошадей, людей погнали пешком, и только больных и стариков посадили на телеги. Недоеные коровы кричали от боли, рассказывали мне крестьяне со слезами. Люди не успели взять с собой достаточно продуктов, а пришлось идти месяц до Казахстана. Только прибыв туда, забрали мужчин в трудармию, а женщины и дети погибали на чужбине. Все это было страшно слушать. Были среди немцев счастливчики, которые списались со своими семьями и даже получали скромные посылки, но многие не имели никаких весточек от своих, что их очень деморализовывало и угнетало.
Я был новичком в лагере, а большинство были «старожилы», т.е. они здесь находились уже с зимы.
Мне пришла идея устроить вечер самодеятельности. В столовой после раздачи ужина собрались трудармейцы, но и вольнонаемные, например, начальник лагеря Целищев, много женщин, в том числе молодая женщина-врач Гинзбург.
Я ее помню с 1918 года. Она тогда была цветущая, лицо как персик, только что окончила Одесский мединститут и была направлена на работу в Севураллаг. Я помню, как меня с бригадой направили к Лозьве-реке на погрузку баржи продуктами, а на берегу стояла Гинзбург в окружении нескольких офицеров, прибравших ее к рукам. Мы таскали мешки с мукой и сахаром, весом около 60 килограмм, я на доске потерял равновесие и вместе с сахаром упал в реку. Гинзбург тогда ахнула. А теперь она меня узнала. Прошло с тех пор 4,5 года, и она была уже очень потрепана.
Так вот, я нашел среди трудармейцев какого-то профессионального певца из Москвы, который владел зычным баритоном и пел на этом вечере «Орленок, орленок», и некоего Гепнера, народного артиста Крымской АССР, прекрасно читающего короткие рассказы Зощенко. Я пел песни на немецком языке под гитару, чем вызвал восторги среди несчастных немцев, не смевших даже обращаться на родном языке. А затем я объявил танцы, играл на скрипке, и русские женщины, занятые в лагере, танцевали с молодыми немцами. Этот вечер поднял настроение у трудармейцев. Начальник лагеря обратил на меня внимание и сказал мне, что надо такие вечера чаще организовывать, у людей будет хорошее настроение. Я устроил два раза в неделю такие представления с танцами, после чего меня вдруг назначили нормировщиком в мастерских.
