На третий день мы приблизились к какому-то таежному поселку. Я шел одним из первых. Вдруг вижу, на дороге лежит сверток. Я нагнулся, поднял, развернул бумагу, в ней – полбуханки хлеба. А вокруг ни души. Другие нашли тоже свертки с хлебом, вареной картошкой, крутыми яйцами. Мы стали жадно есть и делить наши находки с отстающими. Когда мы подошли к домам, из-за кустов в нас стали бросать хлеб и картофель. Потом люди осмелели, сначала к нам подбегали дети, затем плачущие женщины, и передавали нам свои дары.
Мы, отверженные обществом, никакой жалости не испытавшие, измученные издевательствами следственных органов, были совершенно поражены этим проявлением сочувствия со стороны чужих людей. Я никогда не забуду эту картину, как русские женщины отдавали нашим заключенным немцам свой хлеб, и как эти немцы из Поволжья глотали его со своими слезами вместе, как мужчины плакали навзрыд, держа картошку дрожащими руками.
А конвоиры кричали: «Отойди! Стрелять будем!» – и стреляли в воздух.
Потом уже, когда мы прибыли в первый лагпункт («Лозьва») и первыми десятниками оказались мужчины из этого таежного поселка, мы узнали, что это были оставшиеся в живых раскулаченные. Если поверить их рассказам, так их привезли сюда в 1931 году поздней осенью 30.000 (тридцать тысяч!) человек, мужчин, женщин, подростков и сказали им: – Вот здесь живите. – Без крыши над головой, триста грамм хлеба на душу в сутки… Девушки отдавались охране за кусочек хлеба. От голода и болезней стали все подряд умирать, хоронить было некому. Выжил только один процент, самые сильные, кто успел выкопать землянку и сумел прокормиться клюквой, брусникой, грибами…
Вот какой это был поселок, который нас встретил хлебом и слезами.
Наконец мы, до ужаса уставшие, пришли в наш первый лагпункт Лозьва. Женщин до этого от нас отделили, и они в основном попали в Савиново. Нас было около 70 мужчин, которых разместили в длинном бараке, где уже жило два десятка грузин, прибывших из тбилисской тюрьмы. Сначала мы не могли привыкнуть друг к другу. Немцы говорили на своем диалекте, а грузины – по-грузински. С русским языком на первых порах обстояло неважно. И совсем странные песни пели эти кавказцы, с гармонией, непривычной европейскому уху.
А затем мы узнали, как нам повезло, что мы не прибыли из тбилисской, а из саратовской и энгельсской тюрем. Большинство грузин были зверски избиты во время следствия.
Среди них был мною неоднократно упомянутый прокурор Джапаридзе. Он вызвал лютую ненависть у десятников из местных жителей, ранее раскулаченных. Однажды, когда мы вечером возвращались с работы, наш десятник вдруг придрался к Иосифу Платоновичу из-за какой-то мелочи и стал его ругать матом, приговаривая:
– А сколько людей ты сам угробил, сволочь грузинская?
И затем был мат.
Это была откровенная провокация, чтобы Джапаридзе не выдержал и ответил тем же.
А он стоял бледный, молча, со стиснутыми зубами. Я видел, как грузины стали его обступать, боясь, что он вдруг ударит десятника.
В этот момент один из немцев, баптистский проповедник, подошел к десятнику и сказал ему спокойно:
– Раз этот прокурор с нами здесь, значит он не угодил начальству. Он такой же несчастный как ты и я, и мы все.
В этом проповеднике по фамилии Янц или Янцен было что-то сильное и убедительное. Десятник отвернулся, и мы продолжали путь.
* * *
До Ликино нам еще шагать несколько километров. А я вспоминаю, как я с братом свалил первое дерево.
Утром после прибытия нас всех построили, разделили произвольно в две бригады, выдали нам поперечные пилы и топоры и повели в девственный, нетронутый лес. С каждой бригадой шел, кроме конвоира, инструктор-десятник из местных жителей. Отойдя от барака (ограды и вышек еще не было) не больше чем полкилометра, нам велели разделиться на звенья и начать лесоповал. Мы с братом не имели никакого представления, что это такое. Пока немецкие колхозники, из которых, в основном, состоял наш этап, начали дружно валить деревья, и вокруг нас гремели падающие стволы, мы стояли в нерешительности, не зная, с чего начать.
Подошел десятник и спросил, почему мы не шевелимся. Мы признались, что нам до сих пор не приходилось лес валить. Тогда он указал на дерево, внушающее страх своими размерами. Это был красавец в три с половиной конца с диаметром пня 50 сантиметров и 44 в первом верхнем отрезе. Десятник сказал, что пень должен быть не выше 24 см, и что нужно сперва сделать подруб. Мы спросили, что такое подруб. Тогда наш ментор сочно выругался я удивился, как мы вообще до сих пор жили на свете. Потом схватил наш топор и вырубил клин глубиной 10 см под углом 45 о. Сделав это, он повернулся и ушел.
