– У вас кончился срок 5-го октября. Вы его отбыли полностью.
Я кивнул, не в состоянии вымолвить ни слова.
– Но ведь у нас есть сведения, что вы относитесь отрицательно к советской власти.
Здесь я до того разозлился, что не мог совладать с собой.
– Если я вам скажу, что я вас очень люблю, вы ведь меня будете считать лгуном и подлецом, – сказал я. – У меня степень доктора, я знаю в разной степени пятнадцать языков. Смотрите, во что я одет, на какой работе я был эти годы – разве я могу быть в восторге от своего положения? Дайте мне работу по специальности, и я буду для вас полезным человеком.
Петров, очевидно, такой речи не ожидал. Он широко улыбнулся:
– Подойдите, сядьте.
Я сел у его стола и заметил на его столе свою толстую тетрадь, в которую я с 1937 года до 1939 записывал блатной фольклор и словарь «старой фени», которую у меня отобрали при «шмоне», т.е. при обыске на Верх-Шольчино.
– Это мой словарь! – воскликнул я.
– Я знаю, – сказал полковник. – Он нам сослужил добрую службу.
После небольшой паузы он продолжал:
– А ведь освободить мы вас не можем. Вы объявили себя евреем. Но родственники, которых вы указываете в Москве и Одессе, эвакуированы или на фронте. А пока что все немцы на вас указывают как на самого грамотного из них. Приехали вы из Австрии. Сейчас идет воина. Кончится война, мы выясним, кто вы на самом деле. А пока что вы для нас немец. Итак, мы вас освобождаем из заключения, но мобилизуем в трудармию. Дадим вам литерный билет до Верхотурья с направлением и продаттестатом.
В лагерь нас обратно провожал конвой. А утром открылись передо мной ворота, и я, все время оглядываясь и не веря, что за мною никто не ходит, со скрипкой под мышкой и фанерным чемоданам в другой руке отправился на станцию. Когда, пыхтя, подъехал паровоз, я даже перепугался. Непривычно это было после стольких, лет в дикой тайге.
Я сел в вагон. Он был почти пустым. Напротив меня у окна сидел мужчина, наверное, из эвакуированных. Костюм, видавший виды, обтрепанный галстук. А я был во всем лагерном, включая лапти.
Мужчина, пожилой, небритый, в очках, спросил, оглядывая меня и мою скрипку:
– Куда держите путь?
– Я сбежал из могилы, – ответил я, – и еду в поисках нового кладбища.
Мой собеседник вытаращил на меня испуганные глаза, безмолвно поднялся и ушел в другой вагон.
* * *
22.8.1987
Я сказал, что не помню, чем занимался в Ликино. Вспомнил: я работал у моторной пилы. Горбыль относил в сторону, а доски складывал в штабели. Хорошая и сухая работа. Комар не кусает, под крышей, в тепле. Потом я работал у другой пилы, которая разрезала толстые бревна на чурки 70 см высотой, а я успевал за пилой расколоть эти чурки и в перерывах складывать полена в поленницу.
Однажды я на улице увидел Шуру Бочкареву с ребенком на руках. В 1962 году я узнал, что это была младшая дочь Буяка – Нина. Шура нянчила Нину, а до этого Ирину.
Нина Буяк приходила ко мне в Москву в гости где-то в 1968 году с мужем-летчиком и подругой Ушаковой (внучкой автора русского словаря). Через год ее муж ее бросил с ребенком и жил с Ушаковой, потому что Нина ему изменила с врачом. Жили они в Йошкар-Оле.
Ирина пишет, что они опять сошлись, и Нина «отбесилась». Нине сейчас 47 лет, а Ирине больше 50. Ирина парализована и привязана к постели.
Вот что жизнь придумывает.
А в Ликино был такой случай. Меня послали на конный двор возить бревна со склада куда-то за 200 метров по дороге. Мне запрягли какую-то старую клячу с волокушей. Мне надо было на волокушу нагрузить бревно и гнать эту лошадь по дороге. А эта хитрая тварь меня слушала только сто метров, а затем поворачивала и, как я ее ни дергал, тащила бревно обратно в конюшню. Я начинал ее бить, тогда она бежала галопом, так что я за ней едва успевал. А ребята на конюшне надрывали надо мной животы. Так я и не довез ни одного бревна.
* * *
Город Верхотурье находился за шесть километров от вокзала, но лагерь трудармейцев был где-то ближе на «Мостовой». Не знаю, почему так называлось начало УЖД, т.е. узкоколейной железной дороги. Мало радости было, что меня «освободили», ведь этот лагерь был тоже окружен частоколом, была вахта, и был конвой.
Меня пропустили на вахте, комендант из волжских немцев зачислил меня согласно продаттестату на питание и показал мне мое место в одном из бараков. Поужинав, я, усталый от всех переживаний, лег спать.
