Стояли мы с братом и не знали, с какой стороны пилить. Нам показалось самым логичным продолжать там, где уже было подрублено, потому что оттуда вроде меньше пилить надо. Вот и взялись мы дружно за это дело, не зная, какой опасности мы себя подвергали. Когда пила уже вся вошла в дерево, она шла все туже и наконец, совсем застряла. Тогда я пошел искать десятника за советом. Он не зная, что мы пилили с обратной стороны, дал мне клин и велел вбить его, чтобы освободить пилу. Так мы и сделали, продолжая пилить, постепенно дальше вбивая клин. Вдруг сосна стала себя странно вести: она треснула, и ствол стал вертеться в неопределенном направлении. Мы от своего страшного дерева убежали в разные стороны. Я далеко убежал, слыша за спиной грохот падающего дерева. Потом долго блуждал и не мог его найти. Нашел я только брата, который тоже искал эту сосну. Наконец мы ее нашли. Она была треснута высотой до пяти метров. Вместо пня торчала вертикальная белая стрела, а ствол лежал как-то поперек с исковерканным первым концом. Пила была искорежена.
Лесорубы из нас не получились.
* * *
31.7.1987
Итак я прибыл в Ликино 15 сентября. Встретил Дягилева, который без напоминания продолжал расплачиваться за пальто, так что я был обеспечен двумя завтраками и ужинами.
Не помню, что я работал в Ликино. Кажется, я был на уборке картофеля. Хорошо помню, что мне осталось всего три дня срока, когда меня направили с бытовиками на «переборку капусты» Большой сарай был до самой крыши набит вонючей слизью. Никогда я не думал, что благоухающая капуста может превратиться в такое дерьмо. Из него мы должны были отобрать что-нибудь пригодное для пищи. С утра до вечера мы откладывали уцелевшие жалкие кочаны, а ведра со слизью выбрасывали в Лозьву. Не удивительно, что в реке пропала рыба.
А 6-го октября, когда на моем чемодане появилась палочка минус одна, я перевернул свое ведро, сел на него и заявил конвоиру, что вчера кончился мой срок, и я бастую. Он мне пригрозил, что заявит начальству об отказе от работы, и меня посадят в карцер. Но я был в отчаянье. Ведь мне было известно, что многих осужденных по 58 статье не освобождали, а просто объявляли им, что им добавили еще столько-то лет, обычно десять.
Так я сидел несколько дней. Стрелок был добрым парнем, начальству не заявил, а бригадир мне выписал 30%, так что я сидел на трехстах граммах хлеба, но выручали меня харчи Дягилева.
И вдруг пришел к сараю другой охранник и велел пойти с ним. Уверенный, что меня как отказчика ведут в изолятор, я поплелся за ним с поникшей головой. Но нарядчик велел мне срочно собрать вещи (пресловутый чемодан с котелком и ложкой, а также скрипку Гернера, для которой кто-то из женщин сшил футляр из черной тряпки) и отправиться к реке. Там стоял катер, и в нем были человек двадцать заключенных. Оказалось, что у них всех кончился срок, и нас отправляют в Сосьву, где находилось управление Севураллага.
В отдельной каюте ехал на катере начальник санчасти Генкин с женой и двумя детьми. Он приоткрыл дверь и просил меня что-нибудь сыграть на скрипке. Я играл Шуберта, Крейслера, Штрауса и еще что-то. При этом он мне сказал, что он был на Тальме с расконвоированными, и они там раскопали некоторых умерших от «воспаления легких», но почему-то с проломленными черепами.
На второй день нас высадили, кроме Генкина, и повели под конвоем дальше. По дороге мы встретили группу эстонцев, представителей интеллигенции. Они стояли, утирая слезы, и один из них произносил речь на эстонском языке. Их конвоир терпеливо стоял и ждал, когда митинг кончится. Наша группа сделала привал, во время которого эстонцы мне сказали, что они похоронили только что умершего по дороге какого-то профессора Тартусского университета.
Нас привели на сосьвинский комендантский лагпункт. Я там находился несколько дней, как в санатории. На работу меня не посылали. Только замначальника по производству инженер из Москвы Ермолаев по вечерам звал меня в свой кабинет и просил поиграть на скрипке. Я удивился этому, ведь я был самоучкой и играл весьма посредственно. Но обстановка, в которой оказались эвакуированные москвичи, была настолько убогой, что они были рады малейшему проблеску культуры.
25-го октября нас десять человек повели в управление к начальнику 3-го отдела полковнику Петрову.
Мы сидели в «антишамбаре» перед его кабинетом, и он стал поодиночке вызывать.
Первым зашел к нему грузин по фамилии, кажется, Мегрелидзе. Через пять минут он вышел сияющий и сказал, что полковник его спросил, любит ли он советскую власть, на что грузин ответил, что он от нее без ума, после чего ему сказали, что он может идти.
Следующим был немец Вебер. Когда он вышел, он с огорчением сообщил, что его отправляют в трудармию. А что это такое никто не знал.
Я был из последних. С сердцебиением я открыл дверь. За длинным столом для заседаний стоял поперек письменный стол, и за ним сидел худой, лысый, хмурый офицер лет 50-и.
– Стойте у двери, – сказал он. Затем, глядя на меня пронзительным взглядом, он добавил:
