На лагерь крестоносцев обрушилась туча остроконечных стрел. Не дожидаясь приказа, рыцари повскакивали на коней и бросились на врага. Все это весьма обеспокоило императора. Куманы были одеты легко, их низкорослые верткие лошади носились меж деревьев, как зайцы, стрелы со свистом врезались в тяжелых коней рыцарей, и кровь пропитывала шерстяные попоны, обессиливая иноходцев.
Ни с чем, по одному возвратились они в лагерь.
Император собрал рыцарей на совет. Он внушал им, что так воевать нельзя. Нужен порядок. Каждый — хозяин собственной жизни в мирное время, а сейчас — война, и жизнь каждого принадлежит императору. Совет принял решение: при очередном нападении куманов отряды Жоффруа и Манасье де Лилля остаются охранять лагерь со стороны города, а другие войска выходят и строятся фронтом к нападающим. Кто нарушит приказ, понесет жестокое наказание…
Слева начинались болота. На них густо, словно зеленя проросшей пшеницы, торчала мелкая осока. И лишь вдалеке, там, где кончался этот ровный зеленый ковер, виднелся островок камыша, пушистые метелки его раскачивались на ветру, как пышные султаны рыцарских шлемов.
Калоян приметил это место с первого взгляда.
В овраге, где скрывались его главные силы, царила полная тишина. В зарослях ломоноса были спрятаны низкорослые лошади куманов.
И вдруг — будто гневный снежный вихрь ворвался в чистое поле — разнесся громкий свист, поднялось страшное улюлюканье. В этот гвалт, похожий на кваканье бесчисленных лягушек, вплелся скрип деревянных трещоток. Болгары в диком восторге вращали их у себя над головами. Рыцари впервые слышали этот резкий звук и не могли понять, откуда он исходит. Трещотки были очередной выдумкой болгарских конников. Находясь в засаде, они мастерили их сотнями.
В четверг утром, как только занялась заря, снова началось это неистовое кваканье и лавина обрушилась на лагерь крестоносцев, мешая их утренней молитве. Вифлеемский епископ Пьер[148] не выдержал, прервал богослужение и, подняв руки к небу, воскликнул:
— Боже! Почему ты терпишь, когда заглушают наш смиренный голос! Дай нам силы сразить иноверцев и их лукавых союзников!
Это был призыв браться за мечи, но суровый голос императора предотвратил очередное безрассудство:
— Сеньоры, не отнимайте божье ради безликих тварей!
И крестоносцы молитвенно склонили головы.