Выскочив на улицу, я бросился на центральный почтамт и позвонил в Гонконг своему бывшему коллеге, который подтвердил все, что сказал мне Минь Хо. Действительно, Патель был зарезан в своем кабинете. Никаких улик у следствия нет – ничего, что могло бы навести на след убийцы. Вот и все. Теперь никто не поздравит меня с Рождеством, никто не приободрит в трудную минуту, не спросит, как здоровье. Патель был добрым человеком. А его убили.
– Прими мои соболезнования, я знаю, что ты любил его.
– Кроме него, у меня не было родных, – ответил я.
– Дай мне знать, если понадобится моя помощь.
По-моему, всю ночь я бродил по городу. Не помню, где, потому что переходил из одного бара в другой и еле держался на ногах, а утром Минь Хо обнаружил меня сидящим на лавочке на берегу озера. Неожиданно вынырнув из утреннего тумана, он подошел и сел рядом со мной. Мысли, одна мрачней другой, крутились в моей голове. Одиночество навалилось на меня, и если бы я не оставил пистолет в гостинице, то, конечно же, что-нибудь с собой сделал. Я не мог простить себе, что огорчил Пателя во время нашего последнего разговора, и теперь, сидя на лавке с бутылкой виски в руках, я говорил с самим собой.
– Ты думаешь о самоубийстве? – тихо спросил Минь Хо, обняв меня за плечи. В тот момент он показался мне человечным, а я застыл в отчаянии и плакал, словно ребенок, не найдя утешения.
– Не знаю.
– Доверься мне, Блумфилд, и крепись.
То, что Минь Хо был коммунистом, мне стало ясно довольно быстро – по тому, как он говорил о деньгах, о богатых и бедных. В общем, он давно променял буддизм на ленинизм. Но что общего могло быть у такого человека с Пателем, об этом я почему-то не подумал. Меня захватил охотничий азарт. Я не просто выполнял волю Пателя, у меня появился собственный стимул – своего рода вендетта. Полковник был убийцей, и с ним была женщина. Значит, женщина – его сообщница. Найти их стало делом всей моей жизни. Я сгорал от желания отомстить. Потом я много размышлял над этим и приходил к одному и тому же выводу: я выполнял долг перед самим собой. Что же касается Минь Хо, то он служил детонатором гремучей смеси, накопившейся во мне. Он стал лидером, а я – маховиком, который надо было лишь как следует раскрутить.
Вдвоем мы прочесали всю Европу. Мы путешествовали на всех видах транспорта, где только ни бывали, что только ни придумывали. По ночам мы переходили границы, изображая из себя то полицейского с преступником, то бизнесмена с перспективным клиентом. Как-то раз мы даже направились в Рим под видом двух миссионеров из Гонконга. Думаю, господину Пателю понравилась бы моя изобретательность. Все побережье Франции с севера на юг и еще дальше – до Сан-Ремо в Италии мы изучили как свои пять пальцев. Гостиницы, мотели, кемпинги – мы обшарили все, и все – впустую.
Когда мы добрались до Канн, старое доброе Средиземное море уже успело прогреться в солнечных лучах. Одиночество и депрессия сказались на моей внешности. Я прибавил в весе килограммов пять и теперь мог застегнуть штаны только в лежачем положении. Я еще помещался в свой единственный шерстяной костюм, но от этого мне было не легче, потому что с наступлением лета я чувствовал себя в нем, как в сауне.
Минь Хо распоряжался деньгами господина Пателя весьма щепетильно. Он разрешил мне взять напрокат «фиат-600». Хорош же я был за рулем этой крохотной машинки, разъезжая по самым фешенебельным курортам со своим толстым пузом и расстегнутым ремнем. Унизительное зрелище. Да еще Минь Хо не давал мне покоя – ему очень нравилось сравнивать меня с бамбуковым медведем. Но тогда я не обращал на это внимания, будучи одержим только одной мыслью – что я сделаю с американцем, когда он наконец попадется в капкан. Все остальное не имело значения.
Я был уже не первой молодости, и все эти переезды в жару, дешевые гостиницы, плохая еда не могли не сказаться на моем здоровье. К тому же все деньги были у Минь Хо, а я не сообразил, что мог бы снять какую-то сумму со своего счета в Гонконгском банке. Единственное, в чем я иногда находил утешение, – это хороший ужин в отсутствие Минь Хо. Он же с озабоченным видом постоянно куда-то звонил, исчезал, не говоря мне ни слова, был замкнут и неразговорчив.
Он не расставался со своей сумкой, и меня начало разбирать любопытство, что же в ней такое, о чем никто не должен знать? Как-нибудь загляну в нее, думал я, когда Минь Хо заснет. Но он, похоже, всегда бодрствовал.
По прибытии в Геную Минь Хо объявил, что мы здесь обоснуемся надолго. И вот, когда я сидел за столиком в таверне и доедал свои спагетти, меня вдруг осенило.
– Надо позвонить в Швейцарию, – сказал я Минь Хо.
– Не надо, – отрезал он, не переставая писать что-то в своем замусоленном блокноте. – А впрочем, что тебе понадобилось в Швейцарии?
– Есть одна неплохая идея.
– Интересно, с каких это пор у тебя стали возникать идеи?
