В результате "напряжения мозгов" у меня появилось первое в моей системе "столичное" предприятие. Правда, не в Петербурге, а в Москве, но Москва-то — тоже столица. Причем не "бывшая", а именно действующая: царей-то на царство венчали именно в Москве — и статус у Москвы никто не отменял. Что было для моих целей не очень хорошо, цены на недвижимость не радовали. Но повезло: у Брестского вокзала (бывшего Смоленского и будущего Белорусского) удалось купить здания кордегардии (бывшей городской "таможни"). Внешне домики напоминали мне Большой театр (только поменьше, и колонн лишь шесть), но внутри — казарма-казармой. Что тут было до меня — не в курсе, наверное какое-нибудь московское "присутствие" вперемешку со складом. Но Илларион Иванович "попросил" — и домики у Триумфальной арки я получил, причём за сумму более чем приемлемую.
Заодно — уже самостоятельно и за сумму намного менее приличную — выкупил и стоящий за левой (если смотреть от центра города) кордегардией дом. Жилой, но жильцов — арендаторов просто выселили под предлогом "аварийного состояния дома". Откровенно говоря, дом и в самом деле был почти развалиной. На ремонт был подряжен известный в Москве архитектор с простой московской фамилией Дриттенпрейс, а пока Пётр Александрович приводил здания в божеский вид, я приводил в божеский вид будущего директора создаваемого завода.
Персонаж попался колоритный. Потомственный дворянин в фиг знает каком колене, он мог часами рассказывать про своих двух двоюродных прадедов — Георгиевских кавалеров. Получивших кресты одновременно, за одну и ту же битву. Вот только никаких дополнительных подробностей жизни знаменитых родственников он не знал, да ему и не нужно было. Образование у него было — Саратовскую гимназию закончил. Был и "руководящий опыт", а так же "технические навыки": на хлеб Фаддей Семенович зарабатывал на мельнице Бурова, в должности помощника сменного мастера…
Впрочем, следует ему отдать должное: учился он яростно, слова иного не подобрать. Несмотря на солидный тридцатишестилетний возраст не стеснялся просить объяснений непонятного у девиц — слушательниц "бухгалтерских курсов", которые Мышка устроила при институте, а невзирая на хотя и забавную, но "дворянскую" спесь — вникал в детали металлического производства, излагаемые рабочими "модельного цеха". В результате директор из него получился. Не "гений всех времен и народов", но вполне моим требованиям отвечающий — и уже в конце апреля "Завод чертежного инструмента Кульмана" приступил к выпуску одноименного агрегата.
Ну а я занялся решением "мелких проблем" пресловутой "концессии на Ялу". В основном — пока технических.
Мое обещание "взять на себя техническое обеспечение проекта" вовсе не подразумевало, что я просто отдам деньги, а концессионеры их потратят на всякие свои нужды. В нашем соглашении подразумевалось, что мной будет обеспечена добыча леса в нужных объёмах по взаимоприемлемым ценам, а уж способы и методы рубки и доставки дерева будут всецело моей заботой. "Нужные объёмы" на текущий год оговаривались в полмиллиона кубических саженей, а "приемлемой ценой" Балашов — крупнейший русский лесопромышленник — считал полтинник за сажень. Исходя из этого предполагалась и заработная плата корейских лесорубов: тридцать копеек в день — если корейцы будут лес рубить по двенадцать часов без перерыва.
Понятно, что при таких расценках большой любви и согласия с трудящимися массами достичь трудно — но ведь приходилось учитывать и затраты на вооружённую охрану, необходимую, чтобы "труженики" не разбежались. А охрана — дело дорогое, затратное — ну и как лесорубам больше денег-то выкроить?
Но мне очень на руку было то, что Иван Петрович был человеком хорошо образованным, солидным бизнесменом, покровителем искусств — так что вполне согласился с моим предложением "получать лес готовым", а уж сколько я буду платить лесорубам и как заставлять их работать — на такие детали внимания более не обращать.
Понятно, что малогабаритный кореец — далеко не богатырь Пересвет, и даже не пресловутый канадский лесоруб. И при использовании "малой механизации" в виде топора в день может свалить разве что пару лиственниц или два-три кедра. А в среднем — с учетом времени на обрубку веток и подготовку ствола к транспортировке — у корейца с топором получалось добыть как раз одно дерево. Но если взять корейца не с топором…
Мотор, названный мною "МП-120", стал моей гордостью. Еще бы, впихнуть в семь килограмм двухцилиндровый двигатель, редуктор и всю прочую обвеску — это непросто. Особенно непросто, если мотор четырехтактный. Я слышал, что двухтактный при том же объеме получается мощнее, но гораздо менее экономичный. Не знаю, но этот мотор делался вовсе не для экономии топлива: просто я не знал как на самом деле устроен двухтактник.
