— Я могу допустить и такое. Но — не хочу, и тем более не хочу, зная, что имя сына Йосифа Гоца так же найдено в записках вашего сына как соучастника заговора. Может он решил пойти по стопам кузена? А Гоц, думаю, за жизнь сына охотно сообщит, что деньги вам передавал вовсе не из желания поддержать вас в тяжелую минуту. Поскольку по указу отправится он как раз на Сахалин, а вернётся ли — зависит лишь от меня.
— Вы хватаете меня за горло!
— Отнюдь. Я лишь надел петлю на две ваших шеи и раздумываю, выбить из под ваших ног табуретки или подождать. У вас сейчас простой выбор: умереть как героям-революционерам или отправиться в ссылку на Сахалин на пять лет, в качестве простого казнокрада. Разница лишь в том, что если я свои убытки компенсирую, с Сахалина вы сможете живыми вернуться…
— А если я подпишу купчие, что Вас отвергнет от передачи этих бумах Малинину?
— Мне это просто невыгодно — в этом случае сделку отменят. Сделки с заведомым преступником недействительны, а если Вы успеете выехать, то окажется, что я покупал всё у ещё честного человека. Но я, будучи — в отличие от Вас — действительно честным человеком, должен предупредить: лично Вы все равно окажетесь на Сахалине. Разница будет лишь для вашей жены: или она окажется за границей с деньгами, или пойдет по миру в России. На размышления у вас пять минут, а то Николай Андреевич у меня уже заждался в авто, недоумевая, зачем я к Вам заехал…
Малинин действительно не понял причин моего визита, и, когда я вышел из особняка бывшего уже городского Головы, поинтересовался:
— Вы хотели у отца узнать какие-то сведения по делу его сына?
— Нет. Сведений и так достаточно. Я просто по случаю недорого купил типографию, поместье с конным заводом, дачу на Черном море и неплохой особнячок. Вот этот, кстати.
— И вы это открыто признаете!
— Странно, что это мне говорит жандармский полковник. Мерзавцев надо наказывать, и бить их следует по самому больному месту, то есть по кошельку. Этот господин в своей мерзости превосходит всех социалистов — и, кстати, он же их и порождает. За восемь лет в этой должности он наворовал более миллиона рублей, что само по себе нехорошо. Но хуже то, что за этот миллион он позволил другим мерзавцам украсть уже более двадцати миллионов — а этих денег хватило бы, чтобы в девяносто первом году не было голодных бунтов в губернии. Что же до года нынешнего — вы сами видите, к чему природа нас ведет.
— Вижу, и стараюсь изыскать способы бунты пресечь.
— А их не будет.
— Вы так уверенно говорите…
— Конечно. Я думаю, даже напротив — надеюсь, что вскорости все узнают, насколько я страшен и беспринципен — с точки зрения прочих мерзавцев, конечно. И когда я попрошу — всего лишь вежливо попрошу выделить часть ранее уворованного на помощь голодающим, то уверен — никто не откажет в такой помощи. Да и казна в губернии изрядно пополнится. А так… Я Вас понимаю: подлым — даже в глазах мерзавцев — быть неприятно. Но иногда, ради Державы, просто необходимо. Просто надо никогда не забывать, что мы с вами являемся страшными людьми лишь для тех, кто сам давно уже отринул законы божьи и человеческие.
— Мы с вами??
— Николай Андреевич, вы же очень неглупый человек. Потратьте лишнюю секунду и подумайте, почему Вячеслав Константинович попросил Вас именно "оказывать мне всяческое содействие"? Только ничего не говорите, — добавил я, видя, что Малинин решил задать какой-то уточняющий вопрос. — Я просто промышленник, инженер и изобретатель. Жадный, расчётливый, беспринципный. Кстати, вы читали Энгельса?
Суд над "заговорщиком" состоялся в ноябре, тут же, в Тамбове. И все присяжные заседатели были местными — что, вероятно, исход суда и предопределило: подсудимый получил двадцать пять лет каторги. Видимо, папаша его уж слишком сильно успел надоесть городским купцам, составивших большинство состава присяжных. Мое имя в суде прозвучало всего лишь раз, в речи прокурора, мельком упомянувшим "значительную помощь, оказанную господином Волковым силам полиции". Но этого народу хватило, так как в городе все, до последнего нищего на паперти, знали, кто стал собственником бывшего имущества бывшего градоначальника. Успевшего, как я понял, насолить не только купцам: в день окончания суда (продолжавшегося неделю) делегация "мещан города Тамбова" преподнесла мне небольшой памятный подарок: серебряную статуйку лошади. Как произведение искусства статуйка была так себе, но как памятный… не сувенир, даже слова подходящего подобрать не могу. Каждый житель города на эту статую внес копейку серебром, и эта почти двенадцатикилограммовая лошадь стала олицетворением благодарности простого народа.
Хотя тамбовцам было за что меня благодарить: сразу после бегства Ивана Александровича я быстро нашел общий язык с оставшимися городскими властями и приступил к строительству трёх школ. Ну а заодно — и нового рабочего городка с больницей, но это уже "в шкурных целях": теперь мне было куда расширять "Металлический завод Кузьмина".
