Память — штука странная, но меня она не подвела, и признаки надвигающейся неприятности подсказала. Зима была бесснежной: даже для парада не пришлось улицы от снега чистить. Пришлось «вспомнить детство золотое» и засыпать поля и веси снегом уже искусственным, благо наличие мелиоративных каналов работенку эту сильно облегчило. Женжурист как раз прошлой зимой полностью закончил строительство Волго-Донского канала (обычно как раз в зимнее время он углублял — по кусочкам — судоходное русло с исходных двух до пяти метров и строил отводные оросительные ветки). А, поскольку в эту зиму осушать его стало уже не нужно, канал использовали для зимнего орошения. Худо-бедно, а полторы сотни тысяч десятин только между Волгой и Доном снежком на метр засыпали. Да и в Левобережье Волги заснежить получилось этих десятин уже с полмиллиона…
Вот только сейчас на моих заводах работало почти четыреста тысяч человек. И в колхозах — больше двухсот тысяч. И прокормить лично мне требовалось минимум миллиона два с половиной народу. Это если не учитывать многочисленную скотину, которая тоже жрать, скотина такая, хочет. А ещё придётся взять на полное продуктовое обеспечение сотню тысяч солдат — и хорошо, если только одну сотню…
Очень мало народу даже примерно представляло, сколько у меня земли. Хотя подсчитать было просто: один трактор может обработать за сезон около сотни гектаров, а тракторов у меня было чуть больше чем сто тысяч. И земли — сельскохозяйственной, пустыни не в счет, у меня как раз около десяти миллионов десятин и было. А одна десятина может прокормить при средненьком урожае пару человек в год. Или — одного за два года, так что какие проблемы-то?
Даже если принимать во внимание, что под пахоту можно использовать хорошо если треть полей, то вполне хватит. С большим, между прочим, запасом. Да и скотинке корма запасти можно…
Ещё следует помнить о том, что пара миллионов совершенно неучтенных десятин внезапно проявится на Дальнем Востоке, где никакой засухи и неурожая не ожидается. Это в прошлый раз оттуда особо везти было нечего, потому как три сотни тысяч крестьян страну при всем желании не накормят. А вот три миллиона тех же крестьян, да севши на трактора — вполне могут сказать свое веское слово. Да и балкер-угольщик, ползущий на двенадцати узлах, один может год кормить дальневосточным хлебом от пуза пятьдесят тысяч человек, а у меня таких уже полторы сотни плавало.
Тридцать тысяч тонн рыбных консервов производила Ольгинская компания на Кубе, оттуда же в «закрома Родины» было завезено двадцать пять тысяч тонн сушеных бананов. Сто тысяч тонн риса ждали, пока мои корабли вывезут их из Уругвая, а многочисленные элеваторы во всех моих рабочих городках хранили два миллиона тонн неприкосновенного запаса с прошлогоднего урожая. Про пять миллионов кур, сотню тысяч коровок и столько же свинок я уже не говорю, а в случае особо острой нужды из Уругвая и соседней Аргентины можно вывезти и пару сотен тысяч бычков на мясо… О чем плакать-то?
Проблемой было лишь то, что в стране, кроме моих рабочих и крестьян с семьями проживало еще почти полтораста миллионов едоков. Лично мне до них и дела бы не было, но две трети из этих посторонних миллионов, оголодав, бросятся «в корочки», причем массово побредут именно в мои городки и села. Почему — в общем-то ясно: с точки зрения голодных рабочий народ вообще зажрался. Но нам от понимания их точки зрения легче не станет…
Я уже давно понял, почему население рабочих городков активно поддержало идею возведения заборов: по сути дела это были крепостные стены, защищающие народ от вражеского нашествия. Причём иного слова, кроме как «вражеского», подобрать было невозможно: даже в относительно сытые годы толпы христарадников не только заполняли поселки, но и активно занимались грабежами и разбоями. Далеко не все, разумеется — но поди отличи мирного поселянина от грабителя.
Начиная с осени восьмого я комендатурам рабочих городков и колхозным управам вести учет «пришельцев». Результаты переписей удручали: за зиму за корочками приходило более, чем по два миллиона человек — в «сытые» годы. Что будет сейчас — я даже представить себе не мог.
Толпа голодных мужиков способна на любые зверства. Зимой девятьсот пятого-шестого годов (голодной зимой, но «в меру») в поместьях, экономиях и на хлебных складах ими были только убиты почти две тысячи человек. Большей частью — убиты зверски. А один способ отвлечения сторожей был весьма популярен — ночью двери в их домах подпирались бревнами, а дома поджигались…
И тогда, в отличие от нынешней поры, особых запасов хлеба в колхозах не было. Смысла нет сначала вывозить хлеб из деревни, а затем тащить его обратно. В каждом из более чем пяти сотен колхозов вырос свой элеватор. Небольшой, для внутренних потребностей села — но если число колхозов у меня почти не увеличилось, их население выросло значительно. Так что пятьсот элеваторов на пару тысяч тонн зерна своими двадцатиметровыми башнями гарантированно привлекут озверевшие банды. А ведь кроме зерновых элеваторов там стояли и кормовые…
