Она гордится тем, что действует от имени бригады, что ежедневно надевает униформу – красную (цвет гнева) с черным (цвет протеста), но она осознает, что ее деятельность имеет границы, и не преступает их. Как бороться с отсутствием доступа к образованию у девочек, она не знает. Есть битвы, которые кулаками и силовыми приемами не выиграть. Как есть виды насилия, с которыми не справятся все курсы самообороны мира. Что касается судьбы девочки из дхабы, при всем сочувствии к ней, тут она бессильна. Здесь нужны другие виды оружия, которых у нее нет.
Лена слушает ее в изумлении. Она, конечно, слышала о тяжелом положении женщин и неприкасаемых, но думала, что ситуация изменилась к лучшему. Она понимает, что говорит ей молодая предводительница, но не может смириться с этим. Она приехала из другого мира, где образование – это право, шанс, который дается каждому. Школа обязательна везде, говорит она, и в Индии тоже. Она наводила справки, искала в интернете: существует соответствующее законодательство… Хозяйка жестом прерывает ее: здесь закон не играет никакой роли. Никто его не соблюдает, а силы правопорядка плюют на его применение. Будущее какой-то девчонки их не интересует. Вообще, судьбы девочек никого не волнуют. Безграмотные, порабощенные, всеми покинутые – в этой стране их никто не любит. Такова правда. Такова Индия, подлинная Индия, подытоживает она. И ни один путеводитель не посмеет рассказать об этом.
Неужели страна, красотой, культурой и традициями которой все так восхищаются, на самом деле – чудище о двух головах? Возможно ли, что здесь творится столько несправедливостей? Что права женщин и детей попираются здесь до такой степени? Лена выходит из гаража совершенно раздавленная. Слова предводительницы приоткрыли ей совсем иное лицо индийского субконтинента. Этот край, колыбель человечества, где был рожден Будда, родина аюрведической медицины и йоги, скрывает глубоко расколотое общество, которое приносит в жертву тех, кого должно защищать.
Лена пробирается между грудами старого железа и рваными покрышками, когда громкий свист заставляет ее вздрогнуть. Оглянувшись, она видит предводительницу, которая, оседлав скутер, знаками приглашает ее сесть сзади. «Для одинокой женщины этот квартал небезопасен», – говорит она. Она отвезет ее. Лена мнется, но в словах предводительницы звучит скорее приказ, чем предложение. В конце концов она устраивается на заднем сиденье, и скутер пулей срывается с места, оставляя за собой облако дыма.
Примостившись в седле, Лена смотрит, как проносятся мимо хижины, ребятишки на улице, торговцы, нищие, какие-то лавчонки, коровы, бродячие собаки. Без шлема, с развевающимися на ветру волосами, опьяненная скоростью, она прикрывает на мгновение глаза. Посреди этой толпы и шума ее охватывает странное и очень приятное чувство свободы.
Скутер останавливается перед входом в отель. Лена слезает на землю, благодарит девушку и уже собирается уйти, как вдруг понимает, что они не назвали друг другу своих имен. Она тут же возвращается и не задумываясь протягивает девушке руку со словами: «Меня зовут Лена». Предводительница на какое-то время застывает, ошеломленная этим жестом. Рука, протянутая без всякого высокомерия, без задней мысли, значит для нее больше, чем простое приветствие. Она означает: «Ты такая же, как и я. Я не боюсь коснуться тебя. Твой статус, твоя так называемая нечистота меня совершенно не волнуют. Я считаю тебя равной и выражаю тебе свое уважение».
По выражению ее лица Лена догадывается, что никто другой здесь не отважился бы на такой контакт. Это дает ей лишний повод проявить настойчивость. Ее рука все еще висит в воздухе. Эти несколько секунд, показавшиеся обеим вечностью, стерли века издевательств и оскорблений. Предводительница недолго колеблется. Она крепко пожимает Лене руку, после чего необходимость в любых словах отпадает, все становится ясно. Вот оно – главное, в этих соприкоснувшихся пальцах, смуглых и белых, принадлежащих еще не подругам, но уже и не совсем чужим.
«А я – Прити», – произносит она и без лишних объяснений трогается с места.
Однажды Лена узнает, как наказывали детей из высших каст, осмелившихся прикоснуться к «хариджану[9]», как называл их Ганди. Она услышит рассказ человека, которого восьмилетним мальчиком за такую провинность заставили глотать коровью мочу и навоз. Или другого, который, чтобы очиститься, был вынужден пить воду из Ганга. Что касается взрослых, преступивших закон, они рискуют быть изгнанными из своей касты, которую обесчестили подобным оскорблением.
Вернувшись к себе в номер, Лена думает о молодой женщине, вспоминает ее горделивый, отстраненный вид, который та сохраняет при любых обстоятельствах. К ней не так-то просто подступиться. Но Лена готова поклясться, что под этим панцирем скрывается уязвимость. Нечто мягкое, нежное, не тронутое еще жестокостью окружающего мира.
