Хуснулин лучше других понимал, что вид рака, поселившийся в нем, не просто смертелен. Он скоротечен. Пусть это знают только двое. В противном случае начнутся сочувственные взгляды и вздохи коллег, и они будут невыносимы, шепот завистников за спиной, как обычно, с легким злорадством, настоятельные советы руководителей института пройти тщательное обследование, лечь в лучшую клинику и иные, как язвительно называл их про себя профессор, «танцы с бубном». Нет, он был намерен оперировать до последнего дня. Лучше так, чем тратить время на лечение, которое, он знал это точно, бесполезно. Полезнее заняться делом, пока остались хоть какие-то силы. Каждая операция продлевает жизнь его пациентов на годы. Можно сравнить: собственные последние недели или даже дни – и годы жизни пациентов. Простая арифметика. Дать этой молодой девушке возможность прожить несколько лет за него – вот что сейчас важно, а не умножать свои немногие оставшиеся недели при помощи мучительных и, главное, бесполезных, как ему точно известно, процедур.
Профессор Хуснулин повидал за свою медицинскую практику множество человеческих тел: молодых и старых, мужских и женских, толстых и худых, гармонично сложенных и уродливых – словом, всяких. Он давно разучился смотреть на обнаженных людей взглядом самца. Особенно нелепым это было бы теперь, когда с возрастом у него почти исчезли мужские гормоны – смотреть на женское тело, как на сексуальный объект, а на красивое мужское – как на тело потенциального соперника. Подобные инстинкты у профессора, разумеется, когда-то имелись, но очень давно, в начале карьеры. Прошли годы, гормональные бури поутихли, и мужской взгляд на женское тело уступил место профессиональному взгляду врача. Кардиохирург ведь смотрит на пациента по-особому: симметрична ли у него грудная клетка, расположено ли сердце, как обычно, слева или, что бывает крайне редко – справа, хорошо ли работают легкие и выделительные системы, нет ли, упаси бог, тромбов в артериях и венах, как выглядят кожные покровы, если уже была торакальная операция, как выглядит шов на грудине… Еще для него важны многие моменты, понятные только коллегам-кардиохирургам. Кстати сказать, в отличие от большинства врачей, больше доверявших пленкам ЭКГ и снимкам ЭХОКГ, Хуснулин по-прежнему слушал сердце каждого пациента по старинке, при помощи стетоскопа, и не уставал удивляться, насколько по-разному оно бьется у каждого человека и как по-иному каждый раз звучит в зависимости от каждого из трёх пороков и других аномалий. Давным-давно Хуснулину, научному светиле европейского масштаба, слушать сердце по старинке было необязательно, однако профессор держался старых правил, боялся разучиться улавливать нюансы болезни по звуку сердца. Потому и тренировал свой слух каждый день, чтобы не утратить способность отличать стук одного больного сердца от другого. Так тренирует свое ухо скрипач или пианист, чтобы узнавать манеру игры известного солиста после нескольких тактов.
Уже многие годы Хуснулин появлялся в операционной, как и положено светиле хирургии, не сразу, спустя час после начала операции. Тело пациента к его приходу уже было закрыто стерильной простынкой, на голове больного белела медицинская шапочка, а на ногах топорщились специальные бахилы. Свободной от стерильных покровов оставалась лишь вскрытая грудная клетка – профессионально именуемая «операционное поле».
Профессор давно уже чувствовал себя в операционной уверенно, как народный артист на сцене, однако каждый раз, входя туда, испытывал необъяснимый душевный подъем. Наверное, так же волнуется учитель со стажем, входя в новый класс. Известное дело: чем выше профессиональный статус, тем больше страх «налажать» и дать повод для ехидных шепотков за спиной.