Возраст гусеницы полностью

— Про семейку кровожадных зомби, — поежилась Маша. — И таких вот дебилов, как мы, которые забрели к ним в гости.

— Да мы пришли почти, — подбодрил я ее. — Вон уже дом.

Я указал вперед, где в просветах между деревьями действительно начал мелькать слабый свет: как я и думал, отец был дома.

— Ну слава те господи! — Маша поправила сползшую лямку рюкзака. — Учти, назад через этот гребаный лес я по темени не попрусь. Такси вызовем. Мое психическое здоровье дороже.

Такси так такси.

Освещенные окна кухни и гостиной бросали на гравий двора яркие полосы света, но внутри никого видно не было. Я предположил, что Эрик в одной из задних комнат или в ванной, и предупредил Машу, что откроет он, возможно, не мигом — ему еще надо до входной двери на коляске докатиться. Вот почему мы оба чуть на месте не подскочили, когда замок щелкнул почти сразу после первого звонка.

— Ноа, сынок! — Улыбаясь, отец немного отъехал назад, освобождая нам место в прихожей. — Как хорошо, что ты так быстро вернулся. Да еще и не один.

Маша бросила на меня неуверенный взгляд, и я ее понимал. После того как я посвятил ее в содержание документов, она наверняка представляла Эрика совсем иначе.

— Это, наверное, твоя подруга? Та самая, про которую ты столько рассказывал? — продолжал отец. — Заходите, заходите скорей. Не стойте на ветру.

— Мария, — представил я свою спутницу, расстегивая куртку.

— Эрик. — Отец протянул ей руку, но Маша и не думала ее пожимать.

В его глазах что-то мелькнуло, но он тут же замаскировал неловкость, продолжив свой жест в сторону кухни, совмещенной с гостиной.

— Прошу, проходите. Ноа знает, куда повесить одежду.

— Мы ненадолго. — Маша вошла в комнату, не снимая куртки и не разуваясь.

Отец вопросительно взглянул на меня.

Я знал, что он сделал. Знал, что в его вине не было сомнений, что его осудили и он отсидел срок. И все же от его взгляда мне стало больно. Я стащил с ног кроссовки, аккуратно поставил их на резиновый коврик у стенки, повесил куртку на крючок и пошел вслед за Машей, крепко прижимая к себе рюкзак.

Мы сидели за обеденным столом, залитым ярким светом низко висящей лампы: Маша рядом со мной, отец — напротив. Я знал, что он предпочитает встречать гостей именно так, за чашкой кофе или чая. Столешница скрывала инвалидную коляску, и отец оказывался на одном уровне с собеседниками, так что о его неходячих ногах можно было легко забыть. Мы с Машей, правда, от кофе отказались. Вместо дымящихся чашек перед нами лежала увесистая папка с документами, неизбежно притягивавшая к себе взгляды.

Я ожидал, что отец начнет все отрицать, врать и изворачиваться, но он меня удивил. Когда я рассказал, что узнал, ознакомившись со своим делом, он выглядел глубоко и искренне тронутым. У него даже слезы на глазах выступили, когда он говорил, как сожалеет о случившемся, как любил и любит меня, брата и сестру, как сильно надеется искупить свою вину перед нами. Теперь он стал совсем другим человеком и понимает, что отдал свой долг обществу, но нам, своим детям, отдать его до конца никогда не сможет. Поэтому он переводит часть своего заработка в фонд защиты детей и сделает все возможное для моего благополучия.

Маша с каменным лицом смотрела, как отец прикрывает ладонью глаза, пряча слезы, как дрожат его губы в просьбе о прощении, а у меня внутри плавился и шел трещинами сковавший сердце лед. Может, Эрик и правда изменился? Осознал, что совершил? Искренне постарался исправиться, начал новую жизнь? Не зря же переехал так далеко.

— Но почему ты сразу не рассказал мне правду? — вырвалось у меня. — Зачем нужно было выдумывать истории, стараться все скрыть? Да еще маму выставлять в дурном свете.

— Разве ты не понимаешь, сынок? — Отец оторвал кусок от бумажного полотенца на столе и высморкался. — Я боялся травмировать тебя и одновременно оттолкнуть. Я ведь думал, это счастье, что ты все забыл. Твоя душа осталась чистой, нетронутой. Думал, смогу стать для тебя хорошим отцом, поддерживать, помогать во всем. Я бы не пережил, если бы, узнав правду, ты отвернулся от меня, и я бы тебя потерял — снова.

— А что насчет мамы? — напомнил я, уже начиная колебаться. Сегодняшний отец ничем не напоминал жестокого тирана, натравившего собаку на курицу Мартина и принуждавшего брата с сестрой к немыслимым вещам. — Зачем ты врал, что она тебе изменяла? Вы же были свингерами, так? — Я кивнул на хамелеона, хвост которого высовывался из-под чуть задравшегося рукава рубашки.

Отец тяжело вздохнул.

— Свингерство предполагает обмен партнерами со взаимного согласия супругов. Когда все происходит без него — это такая же измена, как в любой другой паре.

Я покачал головой и положил ладонь на папку с документами.

— Но мама заявляла, что ушла из свингерства. Ты поэтому переключился на Лауру с Мартином? Потому что мама отказалась участвовать в ваших с Вигго «вечеринках»?

Красивое лицо Эрика страдальчески исказилось.