– Не представлял, что когда-нибудь произнесу нечто подобное, но я не верю тебе, – сказать такое Алене, которой доверял больше, чем себе, которая знала меня больше, чем я сам знал себя.
Алёна стала молчалива и неподвижна. Замерла, готовясь к чему-то. Я вторил ей своим молчанием и неподвижностью. Она уверенно встала с кресла и пошла. Но накопленных сил хватило лишь на то, чтобы встать. Следующие два шага она сделала в изнеможении и опустилась на софу, к которой направлялась, предчувствуя надвигающуюся слабость. Я последовал за ней, но садиться рядом не стал. Опустился на пол и положил голову ей на колени. Она не стала класть руки мне на голову, как делала много раз до того, предчувствуя, что я перехвачу их и начну целовать. Она не учла, что в моих руках заложниками оставались неподвижные ее колени. Я осторожно прикоснулся к ним губами. Она не отреагировала, не оттолкнула, не приблизилась, величественная своей потерянностью и печалью. Бледная, ватная, безмышечная, бестелесная, бесчувственная – ничего прекраснее я не видел и уже никогда не встречу. Даже ее собственная красота не могла устоять перед ней в этот момент. Я встречал красивых женщин, но только сейчас понял реалию: женщина и ее красота существуют раздельно, независимо. В тот момент вторая приодетая масочная красота исчезла с Алёниного лица. Обнажила реальную красоту, неподвластную ни плохому или великолепному освещению, ни нежному или вызывающему оттенку щек и губ, бархатно гладкой или грубой, в ямочку, в пятнышко или в морщинку кожей.
Эта красота не существует сама по себе, а как трансформация ее потухших глаз и теней под ними, бледных опавших щек, искусанных губ, согнутой спины, ослабевших плеч в мои глаза – единственные во вселенной, способные воспринять эту невероятную красоту. Ни одна линза, камера, кисть или перо не способны запечатлеть ее.
– Расскажу тебе один сон. В тринадцать лет мне приснилось, что мама защищает тебя от чего-то, заслоняет от какой-то опасности.
Я рассказал сон во всех подробностях, не комментируя, без догадок, как когда-то маме, не зная, что в нем важно, что нет. Она необычно внимательно (по меркам того дня) слушала, на какой-то момент даже, кажется, оживилась, а после безразлично произнесла:
– Я не знаю, что это значит. Твой сон – тебе его и разгадывать.
Она лгала. Точно так же, как восемь лет назад лгала мама и лгала теми же словами.
В который раз моим воображением овладело ощущение их схожести. Не внешней или поведенческой. На этот раз общим было чувство утраченности. Столько раз мама бросала меня в страшных ночных кошмарах, видениях и детских страхах. Все это было прошлыми воспоминаниями о будущем, на моих глазах обрушившимся в происходящее. Это был один страх о двух разных женщинах. Непохожих и занимающих противоположные полюса в моем Я. Между ними я натужно балансировал, как на двух ветках, используя одну как опору, удерживаясь руками за вторую. В тот момент прошлые предчувствия перевоплощались в нынешнюю реальность. Я теряю одну из них. Мне было всего только двадцать один, и еще предстояло потерять другую.
Они создали меня. Я не существовал сам по себе. Конечно, я мог функционировать – дышать, жить, думать… даже чувствовать, как и все остальное человечество. Но в этом и заключался весь ужас!.. как все остальное человечество, в которое я после Алёны выродился.
***
С тех пор я больше не видел Алёну.
Знаю, через месяц после нашей разлуки она вышла замуж.
Я успокоился. Все оказалось проще, чем я себе нафантазировал. Это давало покой и уют душе (чтобы это загадочное слово ни значило), делало мир знакомым и размеренным. Давало надежду на счастливое будущее с другой, более надежной и преданной подругой. Все, что мне нужно – отпустить Алёну с вершин, над которыми мы парили и куда я непременно смогу взлететь еще раз, но уже с другой. Если смог сделать это с Алёной, что помешает повторить нечто подобное в этом бесконечно циркулирующем круговороте жизни.
В течение многих лет после нашего расставания я многократно приближался к раскрытию имени ее мужа, но каждый раз находил возможность защититься от этого знания. При обстоятельствах, избежать которых не смог, я узнал его имя двадцать один год спустя.
Те пространства, которые Алёна заполняла во мне четырнадцать лет – две трети жизни – оказались неприкосновенными. Как это происходит у других? Слушая, читая, наблюдая, изучая, могу предположить: у кого-то они заморожены и непроницаемы, как замки Снежной Королевы, у кого-то после длиннющей жизни остаются пустынными, как безграничная безжизненная Сахара, у кого-то, как Авгиевы конюшни, промываются потоками горных рек, едва успев наполниться.
Но я не другие – я один. Для меня: ничего не прошло, ничего не пройдет и ничего не будет забыто.
Ее взяли на процедуры.
– У вас будет несколько минут для меня? – спросила все та же молоденькая сестра, которая так старательно поддерживала нас с мамой в начале встречи.
– Конечно.
