Природа эффективно использовала все пространство внутри его тела для безупречной (сейчас сказали бы – цифровой) точности и оптимизации длины и толщины каждого мышечного волокна и бойцовской реакции, которая, по моему мнению, была четвертым измерением его трехмерной физической силы. Не было сомнений, каждая отдельная мышца снабжена собственным рефлекторным микропроцессором.
Он не поднимал тяжести, и даже не подбрасывал. Он просто их касался, и они сами добровольно взлетали вверх. Все, что оставалось делать Илаю – попридержать их прыть, чтобы они не улетели слишком высоко и далеко и оттуда не вернулись, калеча всех, кому не повезло иметь его силу и реакцию. Казалось бы, все ресурсы исчерпаны, на большее не способна даже природа. Оказывается, способна.
Как только естество раскроило все имеющееся в наличии физическое пространство, оно начало хищно раздвигать границы, завоевывая и покоряя соседние территории, исторически традиционно используемые для расчетливости, корысти, жадности или любой другой формы выгоды.
Он не был один из тех, кто в расцвете отрочества неожиданно из незаметного хлюпика перерождается в Голиафа. Он был таковым на всех этапах своей эволюции, во всяком случае, той ее части, свидетелем которой был я. Природа не смогла бы добиться подобного совершенства, если б не начала работать над ним с момента его рождения, а возможно, и задолго до этого.
Он незаслуженно считался – второе его качество – задирой и забиякой. В действительности, не могу припомнить случая, когда он с кем-то задирался. Напротив, он был воинствующим миротворцем. Но каким-то загадочным образом стычки преследовали его, он часто (не по его конечно оценке, а моей и маминой) находил себя втянутым в чужие, не имеющие к нему отношения, разборки, тяжбы, конфликты.
Склоняюсь к тому, что по доброте он не способен был отказать ни одному другу из несметного количества близких, случайных, временных, далеких, шапочных и, соответственно, перчаточных в просьбе «постоять за справедливость». Нет, неверно – «постоять за справедливость» предполагает агрессивность, чего в нем абсолютно не было, но что в нем было в изрядном количестве – это добродушие.
Магической формулой заинтересовать его участием в физическом аргументировании было «защитить справедливость». На протяжении многих лет я прилагал неимоверные усилия изменить стереотип его поведения, но, к моему удивлению, в высшей степени податливый воздействию других, он мог успешно устоять против моего влияния. К радости, с возрастом эта черта бесследно исчезла. Но пока существовала, то поразительно конфликтовала с третьей его особенностью.
Его добродушие и фундаментальная надежность не просто привлекали людей – его открыто без стеснения любили все, исключая естественно тех, кто не имел метку на его шкале справедливости.
Но был в его окружении человек, которого любил
Соглашусь с каждым, кто станет утверждать – быть объектом такой любви приятная, но до хрипоты буду отстаивать – необыкновенно тяжелая ноша. Я ничем не мог делиться с ним. И уж ладно, несправедливость учителя или грубость продавщицы в магазине. С этим можно жить, только бы не проговориться. Но как быть с амурными увлечениями? Мне так необходимо было знать его мнение в этой сфере, так как я не замечал ровесниц – они были глупы и капризны. Всегда тянулся к девочкам постарше, которые по неизвестным причинам меня не замечали.
Однажды непонятно каким образом Илай узнал про Лару (седьмой класс), старшую на год сестру Павлика – моего одноклассника. Вот уж кто действительно был забиякой и готовился стать второгодником в придачу. Это было причиной постоянной удрученности Лары. Стараясь вытянуть беспокойство из неё и тем освободить пространство для увлечения мной, я добровольно превратил себя в гувернера, выравнивая Павликины уравнения, натаскивая в грамматике, вытягивая из него сочинения, запихивая в память стихи Некрасова. С более тяжелой работой я не сталкивался в жизни.
Павлик был отчаянно глуп, а Лара слишком этим обеспокоена, чтобы понять истинную причину моего увлечения педагогическими экстемпорале8. Обвести Илая было невозможно вопреки всем моим уверениям «это учителя обязали меня, ну да что поделаешь?» – «Да, конечно, понимаю», – разбавил он саркастическую серьезность показной жалостью. В тот день он был необычно доволен собой. Подобный зверь давно не попадался в его капкан. Он словно ожил после продолжительной спячки и готовился поставить себе самые высокие оценки. Смотрел на меня с гордостью, которую давно себе не позволял.
