Второй послушно замахнулся на меня ломиком, неизвестно как очутившимся в его руке.
Я вовремя увернулся. Не теряя времени, ломик тут же отыскал новую жертву. По мере того, как балда взбиралась выше и выше, она завоевывала Второго сантиметр за сантиметром. Удлинилась на два локтя, укрепилась предплечьями, взобралась на плечи, вытянула вверх мышечную пружину простого, безупречного, на взлёте сконструированного механизма смерти и с его помощью стремительно обрушилась на череп моей Альфы.
Увернуться от этого зрелища я не успел. Оно и сейчас перед глазами, оформленное звуком его сопроводившим.
Сквозь муть, дрожь и тошноту протискивается в сознание продолжение. Вижу, как живодеры достают две удавки, выбирают лапы, сохранившиеся лучше других, продевают через них петли, затягивают их. Опрокидывают мою Альфу на клеенку, поднимают, раскачивают и на счет «три» швыряют в грузовик, который через несколько секунд осторожно отчаливает и неестественно медленно плывет в пелене моих глаз, крови Альфы, асфальте магистрали.
Сижу на каменном бордюре, отделяющем тротуар от проезжей части. Пытаюсь унять дрожь, восстановить память, мысли, вернуться в реальность. Что делать дальше? Девушка, придерживавшая автомобили несколькими минутами ранее, садится рядом со мной, ближе, чем я к тому готов. Откуда на ней пятна крови? Я не прикасался к ней, а она не приближалась к Альфе. Проблески осознания, притороченного к реальности, подсказывают – это колеса проносящихся машин разбрызгивали алые пятна по сторонам. И все еще разбрызгивают.
Я отодвигаюсь от девушки, пытаясь предохранить ее одежду. Она не пересаживается, но наклоняется и пытается положить руку мне на плечо. Я все еще там, на дороге, прижимаюсь к темной липкой шерсти и не готов ни к какому другому прикосновению. «Нет, не надо», – прошу ее. Она послушно отодвигается и укладывает голову себе на колени, в точности повторяя позу васнецовской Алёнушки.
***
Вопреки всем стараниям не могу вспомнить, как оказался дома. Оставшуюся часть дня я ожидал встречи с мамой, всезнающей и всемогущей, Что-то она сделает? Всегда находила большей частью неожиданные, но неизменно великолепно работающие решения, даже когда никакой надежды ни у кого не было. Почему не в этот раз?
Она не может не знать, что значит для меня происшедшее. Возможно, в отсеках ее власти скрываются рычаги управления временем. С их помощью она сможет изменить одну единственную секунду в прошлом, и все опять вернется к обычной рутине, и я клятвенно обещаю никогда больше не делать глупостей и определенно никогда не торопиться. Я знал, как ей это важно – она повторяла тысячи раз и сегодня, наконец, я понял, почему.
Естественно, являясь воинствующим материалистом (в пику фантазерам, готовым верить в дешевые вымыслы и утопические химеры), я осознавал две вещи. Во-первых, мама не станет пользоваться таким мощным и сложным оружием, как смещение во времени ради каких-то незначительных второстепенных прихотей. В этом отношении мой случай выдерживал самую обоснованную критику. Не сомневаюсь, она не будет в силах отказать. И второе – с каждой уносящейся в прожитое секундой ей будет все труднее вернуться в прошлое и внести справедливые коррективы – надо торопиться, пока это еще возможно. Почему же она не приходит?
Подумать только, сколько секунд ей придется вывернуть наизнанку, чтобы добраться до моей поднятой руки, опустить ее – и все последующие события исправятся автоматически. Я терпеливо пережду несколько секунд до просвета в потоке и спокойно перейду к Альфе или подожду ее – неторопливо, спокойно и лениво, как в тот первый раз, переходящую пустынную улицу, или мы даже встретимся на нейтральной середине.
Если не управление временем (понимаю, что это на грани человеческих возможностей), то есть, наверное, какой-то иной механизм. Неважно какой, но могущий восстановить справедливость. К примеру, ювелирно точно вырезать ошибочно случившуюся нелепость, реконструировать ее в сон, и я даже готов нести заслуженное наказание – каждую ночь погружаться в кошмар происшедшего.
Это ведь не произошло со мной, это сделал я сам, значит, я не зависим от каких-то внешних неизвестных мне обстоятельств или условий – весь контроль в моих собственных руках (точнее – поднятой руке) был и, возможно, все еще остается.
Но она мучительно долго не приходит, а пустота ее отсутствия тем временем заполнена тисками испанских колодок, охватывающих широты и меридианы мозгового шара; заполнена отбойными молотками, отстукивающими дробь в висках.
Вывороченный уже не раз желудок продолжает опустошаться – уже не смрадным перегноем пищи, а грязной серо-зеленой слизью. Да и ее с каждым разом все меньше. В какой-то момент она деградирует в кисло-горькую вонь, которая эстафетой передается следующему спазму, а оттуда – в очередной цикл.
