Боль живет во мне самостоятельными независимыми существами. Извивающиеся червяки острыми змеиными клыками вонзаются в беззащитную и доверчивую мякоть мозга. Осьминоги натягивают поводья нервов, будто несутся на вороных, пытаясь затоптать все живое, встреченное на пути.
Мама пришла одна, без улыбки, без самых простых рычагов управления временем, и даже без магического движения, могущего перевести чудовищную несправедливость реального мира в мои больные грезы и кошмарные сны.
Каким-то таинственным образом они перебрались туда сами, без ее помощи.
После ее прихода произошло несколько изменений.
Я вернулся в четырнадцатилетие. Детские фантазии рассеялись, завершив, очевидно, какой-то важный маневр, предназначенный защитить мою психику
У меня изменилось восприятие боли. Боль приближала меня к Альфе. Я чувствовал ее рядом, и мне очень, очень хотелось, чтобы Альфа знала про мою боль, что я разделяю ее с ней, она не одна – нас двое.
Уверен, это ненормально и неизвестно, как охарактеризует меня (все равно скажу), – мне не хотелось, чтобы боль уходила. Через некоторое время «не хотелось» переросло в нечто уже совсем новое. Сила боли соперничала с силой страха, что боль оставит меня одиноким, жалким, незащищенным, неспособным чувствовать боль за мной же и убитую подругу.
Так вот почему мама не помогает мне. Я прекрасно знал – у нее десятки путей снять боль, но почему-то не делает это.
Пять ночей, вымоченных в липком поту, вымученных в визге тормозов, и три недели непрекращающейся головной боли спустя она объяснила:
– Не физическая боль опасна для тебя, а душевная. Природа использует физическую боль, чтобы не дать душевной травмировать тебя. Телесная тоже наносит вред, но несоизмеримо меньший.
– Откуда ты знаешь, что душевная боль не нанесла вред вопреки стараниям физической?
– Я не знаю. Но если бы нанесла,
– Ты считаешь, что природа не допускает ошибок?
– Допускает, но учится на них. Но это уже совсем другая история.
***
Три дня после гибели Альфы мама игнорировала меня, избегала, обходила стороной, только изредка проверяла опытным взглядом оператора, следящим за манометрами и амперметрами, чтобы они не зашкаливали, и это все, что ее заботило. При этом демонстрировала холодное разочарованное безразличие. Что она пытается делать? Донаказать меня?! Проверить, сколько боли я способен вынести?!
А что значит вынести? Что произойдет, если я не вынесу? Где предел у «вынести»? Что если у «вынести» нет предела? И все, что угнетает меня физически и душевно, вдруг неожиданно, без предупреждения удвоится, или утроится, или утысячерится.
Я всегда относился к боли как к измене и предательству тела. Но за последние три дня увидел в ней разумное существо, законы поведения которого мне неизвестны, но понять их надо непременно, и не для того, чтобы хитрить и прятаться от нее, а чтобы уметь противостоять ей, не дать поработить себя.
Почему мама игнорирует меня? Ничего себе момент выбрала! И не просто наказание, а наказание молчанием! Ничего подобного раньше не случалось. Молчание не было ее сильной чертой. Она всегда осуждает его во мне. Ее главные правила общения: «Если у тебя есть, что сказать, говори. Не предполагай, что люди вокруг сами должны знать, что с тобой происходит». У нее определенно есть, что сказать, и она отлично знает: я не имею представления, что.
Она ненавидит меня, презирает, не хочет больше быть моей мамой.
«Не торопись», – остановил я себя. Идея заговорить с ней первому вяло, сквозь боль и опустошение созревала во мне три дня, пока, простая по содержанию и великая по моему тогдашнему малому возрасту мысль в мгновение ни превратилась в решимость.
Я знаю, что происходит со мной, и через какую боль прохожу, но что знаю о ней, через что проходит она? Я не сказал ей ни слова о случившемся, но, безусловно, она осведомлена обо всем, что произошло, помгновенно из своих неизвестных мне источников. О чем она думает, что держит ее в цепенеющем страхе? Она нуждается в моей помощи больше, чем я в ее. Каким инфантильным эгоистичным идиотом надо быть, чтобы сразу не понять это!
Я застал ее врасплох, без предупреждения и разрешения войдя в спальню. На ней шелковый красный халат, переплетенный радостно-розовой на белой тени сакурой, золотой пагодой на спине и двумя симметрично распростертыми на груди и асимметрично изображенными теншу, стаей карасу, голубыми водопадами с белой пеной на вихрях водяного потока. Я видел этот халат на ней всего несколько раз и по многим причинам догадывался, что он имеет особое значение, отличное от любой другой вещи, когда-либо прикасавшейся к ее телу.
