«И заодно деньги за билеты хоть частично пойдут на пищу, содержание и лечение несчастных пленников», – хотим сказать Аида, Алёна и я. Но не говорим. Аида – по мягкости, Алёна – из соображений «что это изменит?», а я объявил беспощадную войну сарказму, особенно, если это первое, что приходит на ум.
Идея виделась более чем привлекательной. Особая прелесть чудесным образом заключалась в категорическом неодобрении проспекта ни учителями, ни родителями, если конечно они об этом когда-нибудь узнают. Перед нами готовились развернуться вольные просторы родного, хорошо знакомого города, готовящегося быть переоткрытым без скучного сопровождения безнадежно вышедших из моды, времени и строя взрослых. Не говоря уже о вожделении выхода за пределы общественных норм. После того, как перл идеи был обрамлен гордостью, возбуждением, нервозностью и готовностью к опасностям, подстерегающим нас на каждом шагу, план стал попросту неотразим.
Я с радостью поддержал идею похода, но обеспокоился беспечностью организации. Детали стыдливо переведены на запасную трассу, освободив все главные пути упоению идеей самой по себе, абстрактной и непомерно идеализированной. Безопасность, возможные осложнения наспех запихнуты в никчемный сундучок, чтобы не были видны и никого не раздражали. Я попытался привлечь внимание к техническим деталям похода, но все мои доводы глухо отражались от «как ты мастерски умудряешься все усложнять. Ты перепутал, не на Марс отправляемся, не паникуй».
Естественно, подобная реакция еще более усиливала мое беспокойство за девочек, которые могли привлечь нездоровый интерес местной нагорной шпаны, да и за мальчиков, беспечно веривших в то, что все проблемы на свете легко решаются шуточками. В равной степени – к радости и огорчению – я почувствовал себя взрослым среди детской мишуры.
Опять, в который раз, я не только оказался исключением, но даже не сразу осознал полу-ужасность обстоятельств, а лишь после того, как Алёна оплеснула меня вопросительным взглядом. Ну, конечно, (как это она всегда успевает понять раньше меня!) секретность предприятия была серьезной проблемой.
Какой сценарий ни выбираю, оказываюсь в заведомом проигрыше. Не рассказать маме было так же немыслимо, как не ночевать дома, а наутро объяснить, что провел ночь в библиотеке. Выступить наперекор альянсу заявлением: «Вы, ребята, решайте каждый за себя, а я не могу не сказать», без сомнений, поставит меня в коллизию с нашими. Рассказать маме по секрету было низко и подло и, кроме того, чревато непредсказуемыми последствиями.
Как иногда это случалось, разумное решение сгенерировала Алёна.
– Сподвижничество выступает за нарушение общественных норм. Верно? – глубокомысленно произнесла Алёна.
– Согласен, – еще не понимая, куда ее заносит, подтвердил я.
– Но ведь сподвижничество тоже общество.
Пауза. Нет, две паузы – ее и моя. Оба выжидаем – она, чтобы невзначай выдать неожиданное и замечательное решение, я – понять и поразиться. И уже начинаю поражаться. «Действительно, сподвижничество ведь тоже общество». Здорово, тут заложен какой-то конфликт. А конфликты всегда порождают гениальные идеи… но какие?.. на том и застрял.
– Это значит, – продолжает Алёна, видя, что я все еще плутаю в потемках. Продолжает не торопясь, давая мне возможность вступить с собственными замечаниями, лишь только обрету готовность, – что выступая против его норм, ты тем самым выполняешь основную статью кодекса, а каждый, кто атакует тебя за несолидарность, автоматически превращается в реакционера.
Все разом распределяется по своему предназначению – Алёна погружается в удовлетворение найденным решением, наши в недоумение «что-что? повтори еще раз», а я в естественное состояние радости – моя нерешаемая проблема успешно решена. Алёнино предложение звучит сложно (как только можно до подобного додуматься?), кристально просто и до обидного (как же я сам не догадался?) гениально одновременно.
Алёна смотрит на меня наивно-простодушно, не ожидая пронзительной признательности, притворяясь, что ничего
Так я и поступил, следуя Алёниной рекомендации.
Установилось молчание, в неловком течении которого сообщество пыталось размыслить путь из тупика моего (пишется «моего» – читается «Алёниного») идеологического парадокса или в простонародии – демагогии. Алёна, выждав длинную, ювелирно отточенную паузу, чтобы успеть раньше других неуверенно, задумчиво, медленно, чуть наивно и слегка напряженно прищурив взгляд, ничуть при этом не переигрывая, произнести:
