– Я думаю, ты прав: мы не можем препятствовать твоему решению, – она останавливается, но опять успевает раньше, чем другие зашелестят согласиями или возражениями, – но ты должен гарантировать, что твоя мама будет держать секрет, как если бы ты ей ничего не говорил.
В этом была особая прелесть Алёны – не было необходимости предварительно продумывать и обсуждать с ней сценарий поведения, готовя его к исполнению.
***
Пытаюсь понять, почему предвкушаю удовольствие от того, что сейчас оборву рассказ, но сохраню тему повествования.
Нахожу две причины.
Тема для меня важнее исторической последовательности.
Существуют счастливчики, родившиеся в сорочке. Это обо мне. Я ничего не знал о ней (сорочке) – просто пользовался, как и остальными благами рождения. И лишь осчастливленный – уже Алёной – столь же масштабно во второй раз, понял, что означал для меня первый.
Алёна обладала способностью узреть то, что (я не догадывался) обитает или едва пробуждается, или еще только когда-нибудь потом появится во мне. Я думал, что понимать можно то, что видишь и слышишь. Неверно…
Понимать – это шестое чувство. Алёна не могла видеть или слышать то, что ерошилось во мне, по простой причине – во мне это еще не существовало. Она понимала то, что еще только намечалось появиться когда-нибудь потом, а иной раз благодаря ей и появлялось.
Что это? Я излучаю невидимые для себя волны – и чудо заложено во мне, или все же чудо в ней, и это она родилась с исключительными способностями? Подумав, остановился на том, что это атрибут нас обоих и не может существовать одно без другого. Чтобы одно существо понимало другое, необходимо наличие чуда в обоих.
Еще знаю, что никогда не стану обсуждать это с Алёной, потому что понимание нельзя видеть и показывать, о нем нельзя говорить и слушать. Это симбиоз темноты и тишины. Лишь только начинаешь видеть темноту, она перестает быть собой. Как только услышишь тишину, она умирает в хаосе шума. Понимание неприкосновенно. Дотронься до него – и оно оскорбленное исчезнет, бросив тебя на беспомощное попечение пяти оставшихся убогих чувств.
Вторая причина. Время – мой жестокий тюремщик, бездушный надзиратель, безжалостный надсмотрщик. Знаю, время нисколько не заботят мои наивные попытки разорвать его на неровные безобидные беспомощные шматы, перетасовать по величию своего усмотрения или оскорбить отсутствием всякой самой примитивной логики, разложить из них глупый пасьянс или построить карточный домик, не способный устоять на собственной опоре.
Для меня это обольщение, удовлетворение властью над временем – пусть даже абсолютно иллюзорной.
Пять лет спустя случай свел меня с тремя молодыми женщинами – двадцатидвухлетними идентичными близнецами. Звали их Марианета. Мне было в ту пору шестнадцать.
Можно конечно вообразить, что это не одна женщина, одновременно занимающая три художественных очертания. Великолепно исполненные художником без интервала на одном дыхании три репродукции одной женщины: старшая Мари, Анна – средняя, и Нета – младшая.
Я распределил сестер по возрасту в соответствии с последовательностью имен, но не только – образы своевольно естественно установились на оси времени, следуя каким-то высшим незнакомым мне законам распределения.
Если кто-то мог устоять и не влюбиться во всех трех сестер одновременно, то однозначно – не влюбиться в симметрию как таковую, саму по себе, во всей прелести приложения бесчувственных аксиом и бестелесных теорем к красоте человеческого лица и тела после встречи с ними было по-человечески неестественно.
Марианета пригласила меня по рекомендации Розы. Как оказалось, та была их близкой приятельницей. Роза, описание которой оставлю на позднее время, была папина родственница и одновременно близкая мамина подруга. Не уверен, что я понимал тогда перед встречей цель приглашения и еще меньше – причину рекомендации.
От меня было скрыто, каким запутанным клубком удачи я – обычный смертный мальчишка – могу пробудить интерес в самой большой достопримечательности полуторамиллионного города. На мой взгляд, я уникально интересен. Но по моим же собственным наблюдениям, об этом пока мало кто подозревает. Если набраться терпения, то какой-то интерес может сквознуть, но надо быть предельно внимательным, чтобы тот самый искрометный момент лихо и слепо рикошетом не пронесся незамеченным мимо. Так или иначе, немыслимая удача была преподнесена мне жалостливой рукой Розы.
Но это не имело в тот момент существенного значения. Сестры не были просто известными личностями. Они были событием. Из надежных источников я знал: о них готовятся снимать фильм. Съемки должны начаться лишь только будут получены разрешения кинематографических ведомств (которые так никогда санкционированы и не были – сюрприз, сюрприз).
Мне льстило приглашение. Сам я никогда не помышлял о знакомстве. Вообще отношусь к знаменитостям с пренебрежительным безразличием. В их присутствии я чувствую себя маленьким и незначительным и не намерен добровольно втискиваться в такой самоумалительный формат.
