Лишенный близнеца и права принадлежать природной симметрии (мой двойник в зеркале не в счет), я все же с замиранием сердца вообразил себя частью неизъяснимой магии и, желая проверить догадку, чуть сместился. Гармония начала уродливо кривиться и увядать. Удовлетворенный, поспешно восстанавливаю симметрию. Еще большее удовольствие – от того, что эксперимент прошел незамеченным.
Марианна повернута в четверть оборота, так что мы оба – Нета и я – находимся под ее непрерывным пристальным присмотром. Что ее волнует? Что может или должно произойти?
Тем временем в центре внешне незатейливой «Т» и внутренне сложного витиеватого иероглифа одна Нета расположилась удобно и беззаботно, оставаясь безразличной к ожиданиям и предчувствиям.
Нета не смотрит на меня, но не с пренебрежением или безразличием, а напротив – воспоминаниями, будто давно знает… если не меня, то что-то важное и (ох уж эта моя легендарная скромность) привлекательное про меня. Но не готова совместить знания с моей внешностью. Необходимы еще несколько мгновений, которые в конце концов истекают, и она оборачивается ко мне, удовлетворенная достигнутым симбиозом и не пытаясь этого скрыть.
Я готов к выжиданию. «Никто не интересуется тем, что ты говоришь. То, что ты недосказываешь, утаиваешь, вызывает интерес». Именно так. Не помню только, кто источник этой мудрости – мама или Илай. Впрочем, с небольшим, но важным уточнением – собеседники должны видеть, что у паузника есть секреты для укрытия. Иначе пауза превращается в пустое тягостное глупое молчание. Нет, для передышки время не подоспело. Тем более, что во мне зреет догадка: мои противницы обладают более обоснованными причинами для паузы.
Чутье все же настаивает – короткая передышка укрепит мои позиции. На выручку поспевает вспомогательная идея – осмотр гостиной.
Потолок приподнят над стенами и оттуда из глубины через траншейку их несоприкосновения в комнату мягко вливается аквамарин. Канавка высока, а источник спрятан за стенами, потому свет напрямую не достигает глаз наблюдателя, даже если смотреть из дальнего угла, но весь оседает на потолке и оттого тот свободно парит в воздухе, и в некоторые моменты кажется – не воздух, а лучистые потоки поддерживают его на весу. Свет, более интенсивный на углах, ложится неравномерно, рассеивается по мере приближения к центру комнаты, образуя оптический эффект купола, раскрывшегося безлунному и незвездному небу.
На стенах три картины Дали. «Метаморфозы Нарцисса», «Кровоточащие розы» и «Великий Мастурбатор». Не литографические бумажные копии, а великолепно исполненные масляные на холсте. В тяжелых черных лакированных рамах. Вероятно, невероятно дорогие. Я знаю толк в Дали. Три альбома, подаренные мамой, составили самое драгоценное мое материальное состояние, каким я к тому времени обладал и не только тогда. Дали черпал свои картины из снов. Картины Дали рождали мои сны. Круг замкнулся и…
– А ты случаем, не пытаешься ли заговорить с картинами? – вернула меня в реальность Мари.
– Кажется, действительно заговорил, – виновато сознался я.
О Дали я могу говорить часами, но начинать с этого не хотелось.
– Я никогда не видел картин Дали, – сказал я.
АННА: Но ты слышал про такого художника – Сальвадор Дали?
– Слышал. И знаю все его картины и про каждую.
НЕТА: Не понимаю. Как можно знать каждую картину Дали и никогда их не видеть? Что-то в этом есть сюрреалистическое.
– Я видел репродукции в альбомах. И только сейчас понял разницу между картиной на стене в натуральную величину и репродукцией… и еще нищету моего воображения.
МАРИ: Откуда ты знаешь, что картины в натуральную величину?
– Может быть не про все, но про эти три я знаю. «Метаморфозы Нарцисса», пятьдесят на семьдесят восемь, находится в Лондоне, «Кровоточащие розы», семьдесят на шестьдесят четыре, частная коллекция. Женева. «Великий Мастурбатор», сто десять на сто пятьдесят – Мадрид.
АННА: А для чего помнить размеры? Я подозрительно отношусь к людям с избыточной, никому не нужной информацией. Чтобы поражать своей эрудицией? Стефан Цвейг называл их живописными людьми. И ты это точно знаешь? Я про размеры. Или сочиняешь на ходу и вешаешь нам лапшу на уши?
– Живописными Цвейг называл позирующих людей, – не удержался я тактично поправить Анну. – Много раз – и сейчас вижу, насколько безуспешно – я пытался зрительно перевесить репродукции с альбома на стену. Размеры мне нужны лишь для этого. Я бы не стал приводить размеры, если бы Мари не заговорила о натуральных размерах.
НЕТА: Ну, а для чего помнить места проживания картин?.. Нет, погоди, не отвечай. Попробую сама. Мадрид без Великого Мастурбатора и с ним – два разных города.
– Интересная идея. Но нет. Когда-нибудь я посещу все эти города и еще Барселону и встречусь с каждой из этих картин.
МАРИ: Уверена, у тебя есть любимая.
– Есть. «Драматический Сюрприз Коридора Палладия», – выпалил я, не дожидаясь приглашения.
НЕТА: Не припоминаю… Девочки, кто-нибудь?
МАРИАННА: Ни картины, ни названия.
НЕТА: Можешь описать? Я понимаю, рассказывать о живописи все равно, что танцевать об архитектуре. И все же…
