Но одно дело поверить, другое – понять. С деревьями, реками и другими растущими или движущимися предметами было относительно просто. Решительную роль в этом сыграли иллюстрированные «Сказки Народов Мира», перешедшие ко мне по наследству от Илая. Глаза деревьев проглядывают сквозь волосы листвы. Водяная рябь обращается в чешуйчатую кожу змеи, извивающуюся между острыми валунами. Вигвам, поворачивающийся ко мне передом, к сельве задом, балансирующий на бизоньих ножках – тут даже воображения особого не требуется. Все это замечательно описано и давно стало классикой. С камнями посложнее. Я не нашел в памяти ни одного случая, когда бы они двигались, разговаривали, дышали или проявляли иные признаки жизни. Оживить их было не под силу даже моему всемогущему воображению. Пусть так. Если я не могу оживить их, то могу хотя бы в них увидеть отражение жизни.
Подумав, я оставил раскрытие секрета для особого случая, который когда-нибудь представится. Им стала эта книга.
Взрослые могут использовать свои убеждения и веру селективно, например, когда им это либо удобно, либо особенно не осложняет жизнь. У ребенка такого выбора нет. Став на путь оживления природы, я вынужден был беспокоиться о земле, которую топтал ногами, сочувствовать яблоку, которое пережевывал в кашицу, а перед тем, как выбросить кочерыжку в мусорное ведро, вежливо у него спрашивал: «Хочешь яблочко?». Не буду утверждать, что я сразу нашел баланс с ожившей природой. Помогла мама, объяснив, что природа не потерпит мою жестокость. Морковка защитится от меня плесенью, молоко свернется кучевыми клубками и начнет неприятно пахнуть. Если же они выглядят аппетитно, пахнут свежестью и приятны на вкус, значит, ждут меня, в этом их и мое предназначение. Я должен помочь им, если у меня есть такая возможность.
В тот душный день мама и Роза выбрали не привычные тропы для прогулки в окружении зеленой свежести или вдоль береговой полосы, где меня ожидала каменная летопись, а редкую – по уличной фаланге бульвара. Необычность не пробудила мою подозрительность в тот момент и не подтолкнула к изучению причин отступления от установленного порядка.
Но сначала несколько слов о Розе. Она была дальней родственницей папы и на семь лет старше меня. Мама и Илай искренне любили ее. В тринадцать лет мои чувства к Розе были сложны и противоречивы. Ее отношение ко мне было непонятно, как чужой дневник с перепутанными страницами на незнакомом языке.
Не знаю, как подобный дневник выглядит в глазах обычного наблюдателя. В моих – нет ничего более привлекательного для исследования
Прежде всего, что привязывает к ней Илая и маму? Узнать это можно только от самой Розы.
Почему-то вопрос «За что ты любишь Розу?», адресованный маме или Илаю, обращен в душу, каким тоном его ни задашь. Я ненавидел, когда лезли ко мне в душу и не позволял себе делать это в отношении других. «За что тебя так любят?», напротив, должен найти очень теплый прием в человеке, к которому обращен. Была еще причина, которую опишу чуть погодя.
– Я напоминаю им твоего папу, – не раздумывая, ответила Роза.
Я не находил сходства Розы с фотографиями отца. Догадываюсь, сродство не обязательно должно сказываться во внешности. Еще более ценно, когда оно угадывается в движениях тела, выражении лица, поведении или просто некоторым неясным ощущением. Иными словами, тем, что фотографии в себе содержать не могут. Может, это как раз и определяло силу любви к ней.
У Розы были густые рыжие натурально волнистые волосы. Не кучерявые, а волнистые. Она не любила, когда ее называли рыжей. Утверждала, что она клубничная блондинка. Не знаю, почему предпочтение выпало на такую странную комбинацию. Может быть, хотела использовать пестринки на ягодках как оправдание веснушкам, в изобилии разбросанным на лице и руках, кстати, ничуть не портящим ее внешность. Роза не была полной, но пышной и должен отметить (я никогда не произносил вслух) мягонькой и очень приятной.
