– Ты ничего не видел. Слишком был занят. А я наблюдала каждое ее движение. Она защищала тебя. Это была ее единственная забота. Бросаться на каждого, кто приближался к тебе. Когда увидела нож, ее мгновенно подменили. Она готовилась загрызть до смерти этого мерзавца. Сначала вцепилась ему в руку, и лишь только он выпустил нож, вгрызлась ему в глотку. Через пять секунд загрызла бы до смерти, если бы ты не вмешался, – закончила Алёна.
***
Нам было по четырнадцать, когда Алёна уехала в Германию к сестре.
На меня разом навалилась беспримерная тоска. Сначала она казалась романтической. Чем-то даже красивой. Хотелось ею наслаждаться. Думать о потере. Жалеть себя.
Прошло немного времени – романтика исчезла. Тоска распоясалась и утопила меня в себе. Ничего красивого в этом не было.
Паноптикумы13 и глиптотеки14 собирались семь лет – половину всей жизни и три четверти сознательной. Их экспонаты уютно заполнили меня на всем диапазоне между полюсами жизненной значимости и умилительно-трогательных незначительностей. Неожиданно экспонаты перестали быть (а может, и никогда не были) изготовленными из воска и глины, превратившись в живую ткань, содеянную из плоти и крови во мне зеленоглазой золотоволосой девочкой. Ткань эта не укладывалась в память. Самовольно разбредалась по мыслям, снам, мечтам.
Почему так странно устроен человек? Почему зыбкое чудесное отражение Алёны спало̀ во мне, когда она была рядом, ждало момента, когда она уедет, чтобы обратиться в тоску, вину за безразличие к ней и пренебрежение.
Единственным оружием против тоски были письма. Регулярно, раз в неделю, я получал послание от Алёны. Я писал не по расписанию, но часто – два, а иной раз, три письма в неделю. Бывали случаи, отправлял два письма в день.
Первое время она лидировала в переписке, рассказывая о незнакомой мне жизни. Через некоторое время задавать тон стал я. Мы вернулись к нашему повседневному общению, каким оно было до разлуки. Мой мир сильно изменился с момента ее отъезда и я открыто без стеснений об этом писал. То, что я не смел сказать ей в глаза, легко и естественно укладывалось на бумагу. Алёна тоже не смущалась делиться чувствами. Это была единственная приятная особенность разлуки – сброшен страх открытости и откровенности. Я самозабвенно наслаждался незнакомым ощущением близости, которая не могла существовать, находись мы рядом.
Я компенсировал разлуку чтением, она путешествиями. Так письма и балансировали – две трети о себе, одна треть поддержание диалога, ответы и вопросы по содержанию последнего полученного сообщения.
Приблизительно через шесть месяцев после отъезда объемы ее посланий начали сокращаться, а через какое-то время уменьшилась и частота. Она коротко и казенно отвечала на мои вопросы, поддерживала диалог, но о себе писала все меньше. Постепенно перестала отвечать по сути моих писем. Безучастные безличные послания.
Многоцветные домики.
Исключительная чистота.
Замки и рыцарские турниры.
Вкусные копчености.
Обилие цветов.
Пунктуальность и аккуратность.
То, что было интересно вначале, стало раздражать. Я мог представить то, что она описывала, не видел только ее саму в этом описании, чужом и бесчувственном. Я не только не видел себя в ее письмах, я постепенно потерял и ее. Я ревновал ее к этим милым глупостям. Они отобрали у меня Алёну, заменили собой меня в ее глазах и мыслях. Если бы я не знал ее почерк, то предположил бы, что пишет кто-то чужой и даже не пишет, а списывает с путеводителей.
У меня появились сомнения, читает ли она мои письма. Я был вынужден начать сокращать количество посланий хотя бы для того, чтобы она не чувствовала давления и не мучилась обязанностью поддерживать переписку.
Сокращать объемы и частоту писем я все же не стал. Это было важной частью моего мира. Напротив, начал писать даже чаще, но перестал отправлять каждое второе письмо, а еще через месяц добавил к неотправленным и третье. Одно письмо уходило к ней, два последующих отправлялись в ящик письменного стола. Диалог в письмах сменился на дневник. Хотя формально я обращался к ней, в действительности письма были адресованы большей частью мне самому. Но независимо от того, к кому я обращался, они всегда были об Алёне.
