В то воскресное утро волшебство свершилось – мириады больших и маленьких осколков магически соединились в чудесную хрустальную вазу. Моя борьба за независимость, Алёнина борьба за внимание, наши семилетние усилия стать чем-то важным друг для друга. Как она сумела найти людей, среди которых чувствовала себя любимой и нужной? И этими людьми были мы с мамой. Радость видеть ее золотую косу ожидаемо неожиданно появившуюся в дверном проеме, верить, что даже когда «я не к тебе», она все равно ко мне. Непонятная приятная тоска по ней, когда ее увозили на несколько дней, и я мог спокойно без помех читать или ремонтировать старенький фотоаппарат с гармошкой, подаренный старушкой-соседкой, и вздрагивать каждый раз, когда дверь открывалась и не она появлялась в проеме. Частью чуда было еще и то, как ваза уцелела при всех моих мальчишеских неугомонных стараниях разбить ее. Кто-то аккуратно сохранял ее для меня, и теперь пришло время забрать ее себе и уже никогда не выпустить из рук и никогда не дать разбиться.
Представляется, как она опять поддевает меня бедром, а я в отместку за такое поведение притягиваю ее к себе, с силой обнимаю и удерживаю, не давая не только вырваться, но даже шевельнуться. И чем сильнее она выворачивается, тем сильнее прижимаю к себе. Наконец она сдается – наши губы случайно прикасаются и впиваются друг в друга в бессилии оторваться.
Страшно. Она обидится и я навсегда потеряю ее. Это то же самое, что по собственной воле (или глупости) обменять хрустальную вазу детства на один из ее осколков.
Одновременно мои жизненные познания были обильно иллюстрированы примерами того, как люди целовались, обнимались, делали другие странным образом приятные и одновременно недозволенные вещи. Почему не можем мы!? Тем более, Алёна столько раз не только сама касалась меня, но и настаивала, чтобы я коснулся ее. И все же, вопреки стараниям, логика была бессильна переубедить страх, оправдание которого сводилось к интуитивному «девочкам разрешено то, что мальчикам не дозволено».
Я смотрю на голубоглазую женщину и болотно-сероглазую девочку рядом со мной и три чудесные независимые тайны объединяются в один монолитный тройственный союз. Догадываюсь, аккуратно удерживать вазу может быть недостаточно. За нее нужно бороться. Чудо не случается само по себе. С ним приходят закавыки, и за чудо всегда надо платить.
…я только не знал, в какую цену обойдется нам это чудо.
***
В скором времени тройственный союз распался. Алёна переехала в Германию.
Внезапно я остался один. Сколько помню себя, Алёна, видимая или незаметная, вплетена во всё, из чего соткана моя повседневность и праздность.
В период Лары, продолжившийся немногим более года, Алёна присвоила себе роль моего персонального тренера в области покорения женского сердца. Полностью игнорируя при этом решительные отрицания существования какой-либо тайной страсти с моей стороны.
– Даже Илай тебе не поверит, – реагировала она на мои отрицания.
Непонятным стилем мышления она использовала Илая как усиленную форму любого качества или черты характера, часто взаимоисключающих. «Даже Илай не сможет додуматься до такого» – изобретательность, «Даже Илай сможет выкрутиться в такой ситуации» – случай-то простой, а Илай простак-простаком. Я догадался, что это сугубо женский образ мышления и перестал выискивать (а после незначительной тренировки даже замечать) противоречия, но никогда не упускал случая прислушаться к ее разумным женским рекомендациям.
– Завтра мы должны вызвать в Ларе ревность, – радостно и загадочно провозгласила Алёна, зайдя к нам домой по дороге со школы. – Как только она увидит, что теряет тебя, в ней тут же проснется интерес. Запомни, женщины – собаки на сене. Их интересуют исключительно мужчины, которые их не замечают.
– Что ты имеешь в виду?
– Выбери девочку покрасивее и флиртуй с ней, – инструктирует меня Алёна.
– Я знаю, что значит флиртовать, но как это делается?.. кроме того, я не могу использовать другую девочку, чтобы обмануть Лару. Это нечестно, и нечестно дважды.
– Я согласна быть этой девочкой, а когда мне нужно, я буду использовать тебя. Делается это просто – дай мне десять минут и я сделаю из тебя школьного чемпиона. Придумай что-то приятное, совсем не обязательно, чтобы это была абсолютная правда, но обязательно очень-очень приятное. Приблизься ко мне, положи руку мне на спину и скажи на ухо очень тихо то, что придумал. Я начну улыбаться, и мои глаза будут светиться удовольствием.
– Можешь показать мне, как твои глаза будут излучать удовольствие? – полюбопытствовал я.
– Не могу выражать удовольствие, пока у меня его нет. Сначала ты должен сказать мне что-то приятное.
– А почему на ухо? Никого же нет. Никто не услышит, – продолжал допытываться я.
– Приятные вещи нельзя говорить громко. Надо очень тихо в голос. Или шепотом, если не получается в голос, – при этом довела силу голоса до такой слабости, что я перестал слышать и начал догадываться.
