Меня без проблем пропустили через все контрольные пункты этого не совсем дружелюбного места. То разрешение, которое у меня было благодаря фронтовому другу, давало мне допуск на все уровни, но выбрал я самый высокий и в то же время самый редко посещаемый – Главное Управление Континентальной Безопасности. В сравнении с остальными вычурными постройками его здание выглядело скромным, хотя и величественным. Казалось, что его никто не охранял, но это было обманчивое впечатление. Внутри стояла полнейшая тишина, несмотря на то что потолок высотой в три десятка метров предполагал хорошую акустику. Необыкновенное безмолвие нарушали только мои шаги. Казалось, что все просто затаились и ждут именно меня. Посреди этого зала находилась стойка дежурного.
Я подошёл к сидевшему за ней атлетически сложённому мужчине и протянул свой пропуск:
– Доброе утро! Мне нужно пройти в отдел инакомыслия, чтобы записаться на приём к…
– Здравствуйте, – перебил меня тот, даже не взглянув на мои бумаги. – Вас ожидают. В конце холла зайдите в средний лифт, он напрямую доставит вас в нужный кабинет.
– Сразу видно – военный, – усмехнувшись, промолвил мой невидимый остальным друг. – Все разговоры только по делу, ничего лишнего. Прячь документы и пойдём – похоже, никуда записываться нам не придётся. Нас ждут, и обратной дороги уже нет.
Так и оказалось. Скоростной лифт за несколько секунд поднял нас на высоту ста двадцати метров, и у меня заложило уши, как при маневре на истребителе. Двери бесшумно раскрылись, и нашему взору предстал огромный кабинет с высокими потолками и большим панорамным окном во всю стену, из которого открывался вид на серый, местами ещё разрушенный город. Казалось, подобную комнату я уже где-то видел. Посередине кабинета в большом кресле за красивым деревянным столом сидел человек. Увидев меня, он улыбнулся, встал и, подобно гостеприимному хозяину, пошёл навстречу мне, хотя, вообще-то, моя жизнь сейчас находилась в его руках.
– Доброе утро, – произнёс он, протягивая руку. – Я вас очень ждал. Надеюсь, добрались хорошо?
– Здравствуйте, – насторожённо ответил я, пожимая его сильную ладонь. – Думаю, вы и так знаете, как я добрался, а также вам известны подробности моего вчерашнего вечера, поэтому не буду занимать ваше время пустыми словами. Зачем нужен был этот спектакль?
– Если вас это обидело, то прошу меня простить. Я объясню, зачем так всё было сделано, но, если не возражаете, чуть позже. А сейчас я предлагаю взглянуть на чудесную панораму, открывающуюся из моего окна. Давайте подойдём сюда, – сказал подозрительно любезный Инквизитор, приближаясь к пуленепробиваемому стеклу. – Можете сказать, что вы здесь видите? Только честно, без лести.
– Раз вы так хорошо осведомлены обо мне, то, должно быть, знаете, что я никогда никому не пытался угождать, – ответил я, подходя вместе со своим невидимым спутником к окну и окидывая взглядом когда-то прекрасный и цветущий город. – Я вижу тут многое. Например, страх, поселившийся практически в каждом из граждан. Ещё я вижу убивающее инициативу неравенство – кстати, с высоты вашего кабинета это заметно ещё отчетливее. А главное, что бросается в глаза, – это отчаяние. Оно отравляет души несчастных изнутри, многие из-за него пристрастились к алкоголю, а некоторым повезло ещё меньше, и отчаяние успокоило их навеки. Хотя я всё-таки немного вам польстил своей оценкой – в мыслях у меня картина куда мрачнее. Ведь отсюда не видно многих проблем, убивающих людей в тех местах, откуда я приехал.
– Главное, что мне в вас нравится, – это военная прямолинейность. Все, кого я спрашивал на протяжении двух лет, говорили только одно: «Всё налаживается; с каждым днём, прошедшим после вашего назначения, ситуация кардинально улучшается; нам очень повезло, что сюда назначили именно вас…» Тошнит уже от этого, ей-богу. Ни от кого не могу достоверной информации получить: каждый норовит услужить, лизнув до неприличия глубоко. Единственное, чего от них легко добиться, так это кляузы на коллегу или соседа. Но теперь у меня сложилась более полная картина происходящего – за это спасибо. В сутках, к сожалению, всего двадцать четыре часа, а уследить за всеми одному человеку не под силу, поэтому в некоторых вопросах меня держат в неведении. И даже страх сурового наказания не может заставить людей говорить правду.