Этот-то сам боролся, сам, как и мы!
Да и ранение такое, ни один человек не выжил бы, это точно!
А этот выжил, хоть и человек.
А как бредил потом! И плакал, и кричал, и всё звал кого-то. Многих звал. Сильно же духи потрепали его душу, сильно. Грешен, видать, солдат ведь, а они все опас-ные существа, все грешные, потому и мучился.
Да, сейчас он после всего не скоро оправится, не скоро сможет в город уйти. Да и пусть живёт пока, пока слабый да беспомощный. Куда он пойдёт? Да и не дойдёт одни через лес-то. Пропадёт, заблудится, устанет…
А Джейк сидел, подперев голову рукой, глядя куда-то немигающими глазами, слушая и не слушая рассказы гриффитки. Она была словоохотлива, эта женщина. Легко с ней. Она могла по несколько раз рассказывать одно и то же, добавляя ка-кие-то новые, упущенные ранее подробности, и рассказывать нескучно. Её не хоте-лось перебивать, даже зная наперёд, о чём пойдёт речь и чем всё закончится. Само звучание этого приятного мелодичного голоса, этого необычного, но более прият-ного на слух произношения — всё оно действовало расслабляющее, убаюкивало, как музыка.
Только одно во все рассказах привлекало особенное внимание Джейка: частое упоминание одного и того же имени, Кайна.
Он не знал, кому оно принадлежит: мужчине, женщине, гриффиту или человеку, живому или уже умершему. Он совершенно не представлял того, кто стоял за этим именем. Но зато нутром, кожей ощущал исходящую опасность. Опасность, угрозу и недоброжелательность, направленные против него:
" Кайна говорит, тебя нельзя одного пускать на улицу…"
" Кайна против твоего знакомства с нами…"
" Кайна считает, что и в джунгли тебя нельзя пускать…"
" Кайна торопит насчёт обряда…"
" Кайна хочет… может… требует… настаивает и, наконец, просит…"
И т. д. и т. п.!
И каждый раз! Каждый раз!
Сначала Джейка раздражали эти вечные ссылки на одно и то же имя, потом оно стало его злить. В конце концов он понял, что нажил себе страшного противника, если не сказать — врага. И это при том, что сам он совершенно не был знаком с ним. Даже не знал, в чём его вина, что он делает не так, какие порядки нарушает, вызы-вая на свою голову столько упрёков и недовольства.
А-лату он спрашивать не решался, стеснялся или стыдился своего любопытства и несообразительности. Но наблюдал, слушал, ловил каждое слово, крошечный намёк в надежде сопоставить факты и выяснить всё-таки, что это за существо.
И ещё, кроме этого, его остальные мысли занимала та девушка-гриффитка, дочь А-латы. Она, как на зло, не показывалась больше на глаза с того самого раза. Избе-гала намеренно этих встреч или снова уехала в город?
Джейк и про это не спрашивал, хотя А-лата сама вскользь упоминала о дочери, но редко и довольно сухо. Ни имени её не говорила, не хвалила больше и не расска-зывала про неё ничего нового.
А Джейк мучился, ловил каждое слово. Он завёл у себя в голове две "копилки", в которые отдельно собирал факты о так называемой Кайне и о более приятном для себя — о дочери А-латы. И это было его последним за последние несколько дней занятием, не дающим бездельничать уму и развивающим прежние, когда-то приоб-ретённые навыки гвардейца из спецотряда. Там-то они только таким и занимались: накоплением и сохранением информации. Всякой! И нужной и ненужной. Но сей-час в этом Джейк впервые почувствовал свой, личный интерес. Какой-то почти охотничий азарт. И это бодрило, ускоряло выздоровление. Желание встретить про-тивника наравных помогало, действовало как нельзя кстати.
С каждым днём Джейк с тихой радостью замечал, что тело его всё лучше, всё больше подчиняется ему. Он мог уже больше ходить, почти нормально дышать и двигаться, меньше уставать, и перестал спать днём. И память возвращалась, чаще отдельными, не связанными друг с другом кусками, но уже ясная, чёткая, какой она и была всегда: безотказная.
Но А-лата всё ещё запрещала ему подолгу бывать на улице, постоянно следила за каждым его движением, запрещала говорить громко и вслух, хотя он и так почти всегда молчал.
И не снимала повязку. Словно не хотела, чтобы он видел всё то, что скрыто под ней. Может так оно и было, но отговорки находились всегда.
В этот день он впервые прошёл по всему посёлку не отдыхая по пути. И это было хорошо1 Правда и посёлок был небольшой, всего одна улица и десятка два домов в два ряда по обеим сторонам. От дома А-латы вдоль по улице шли сначала высокие деревянные дома, с большими окнами, двускатными крышами, у каждого дома бы-ли крыльцо и перила. Основательно и аккуратно построенные жилища. Глаз радо-вался этой хозяйственности и добротности. Но, чем ближе становилась околица, чем громче начинала петь приближающаяся к самой окраине Чайна, тем резче и страннее был заметен контраст. Маленькие хижины сменяли дома, и как резка́ была эта перемена!
Тёмные, вросшие в землю, со стенами из плетёных лиан, с полупровалившимися крышами, крытыми старым искрошенным пальмовым листом, придавленным жер-дями. Плетёные оградки, местами завалившиеся до земли, затянутые сеткой плюща и вьюнка, смело распустившего бледно-розовые чашечки своих цветов.
