На сцене в зажигательном танце кружили уже совершенно голенькие наяды, дриады и прочие сильфиды, декорированные лишь золотыми туфельками да бижутерией с крупными камнями, вполне возможно, и настоящими. «Мушкетеры» захлопали вместе с залом, во всю глотку изливавшим эмоции.
Потом обнаженные феи вереницей покинули сцену, и там тут же засуетились три девушки, ничуть не выпадавшие из общего стиля, — прикрытые лишь в самых интересных не только для секс-маньяка местах позолоченными ракушками скупых размеров. Судя по причиндалам, которыми они ловко уставляли сцену, вторым номером должен был выступить фокусник. Музыканты давно умолкли, и в зале стоял легонький гомон.
— Кирилл! А я все глаза проглядел, думаю, ты это аль не ты, потом подумал, что все-таки ты! Какими судьбами, оглоед?
Мазур оторопело поднял голову. Над ним с широкой пьяной улыбкой возвышался один из соотечественников, давешний рассказчик позоривших светлый образ Красной Шапочки анекдотов. Краем глаза Мазур видел, как подобрался Кацуба, как Франсуа нахмурил лоб, пытаясь принять решение…
— Каперанг, ты что? — уже с некоторой обидой тянул поддавший. — Ну ты что? Кирилл! Мазур! Не узнаешь? Девяносто пятый, я год имею в виду! Дальний Восток, «Бе-20», это ж я вас вез на острова, мареманов! Ну? Майор Адаскин, морская авиация славного ТОФа! Крабов ловили, помнишь? Ты что, тоже здешним технику перегоняешь?
Теперь Мазур вспомнил — конечно же, Дальний Восток, «Бе-20», реактивная летающая лодка, этот болван в форме морской авиации, крабы, коньяк, как ни намекал этот Костя насчет оаб-с, Мазур не оскоромился, он же тогда с Ольгой жил всего-то третий месяц. Матери твоей черт, и ведь они тогда прилетели не на задание, на рутинную тренировку, вот и не было надлежащих мер секретности… Но встреча, а?
— Только по-английски, — бросил Кацуба. — Ты его не знаешь!
— Извините, — сказал Мазур по-английски, пребывая в неописуемых чувствах. — Вы, должно быть, ошиблись, и я вас не понимаю…
Франсуа, полуотвернувшись, делал кому-то скупые жесты.
— Ты что такое лопочешь? — удивился бравый летун, явно не владевший английским в должной степени. — Кирилл, кончай ваньку валять, я тебя моментально срисовал с профиля и фаса, не каждый день таких встречал, мне потом про тебя такое порассказали… Ты чего?
— Я вас не понимаю, — сказал Мазур, добросовестно пытаясь надеть маску ледяной холодности.
— Какой там «андестенд»? Мазур, ты чего, особо секретный? Ну тогда — тс-с! — Он приложил палец к губам и зашипел на весь зал: — В таком случае — салфет вашей милости, красота вашей чести… Пардон, обознались! Мы не темные, кое-чего понимам-с!
К нему мрачно приблизились со спины двое верзил в нарядах гаучо, но летчик уже отходил, с пьяными ужимками разводя руками и раскланиваясь, твердя:
— Пардон, ошибся! Пардон, обознался! И вовсе это не Мазур!
— Пошли отсюда, — решительно сказал Франсуа. — Время. Послал же черт…
Он вышел первым, свернул налево, там за высокой пальмой в майоликовой кадке оказалась неприметная дверь. Все трое гуськом поднялись по узкой винтовой лестнице, остановились перед черной дверью, покрытой узорами из золотистых гвоздиков, на вид чертовски тяжелой. Но, когда Франсуа постучал, распахнулась она легко — очередная декорация…
За дверью обнаружилась Кармен, наряженная на сей раз под испанскую крестьяночку. Мазур видел в сувенирных лавках таких кукол: белый корсажик с пышными рукавами и низким вырезом, алая короткая юбка колокольчиком, синие воланы, белые гетры, в волосах огромный блескучий гребень.
— Прошу, сеньоры, — сказала она на хорошем английском, ничуть не удивившись. — Вы вовремя, дон Херонимо только что прибыл… — и послала Мазуру лукавую улыбку: — Как вам у нас понравилось?
— Великолепно, — светски улыбнулся он.
— Прошу, проходите…
Шагая за ним следом, Кацуба прошептал на языке родных осин:
— Ну разумеется, все улыбки и ужимки вновь достаются бравым водоплавающим…
Это была просто-напросто небольшая уютная квартирка без малейшего намека на обитель высокооплачиваемого греха. Разве что присутствовала в небольших дозах местная экзотика в виде оскалившихся индейских идолов, парочки старинных мушкетов и ковров в ярчайших, зигзагообразных узорах, но это было совсем другое дело.
— Прошу любить и жаловать, — сказал Франсуа. — Это и есть Конча, очаровательная Кончите, наш милейший ангел-хранитель…
— Очень надеюсь, что ваши комплименты искренние… — Она вновь оглянулась на Мазура, смешливо, дерзко. — Прошу вас…
В небольшой комнате у искусственного камина — настоящий здесь, конечно же, был бесполезен — сидел самый обыкновенный человек: примерно их возраста, в меру элегантный, неброский, абсолютно не запоминающийся.
— Прошу садиться, — сказал он чуть ли не равнодушно, кивнул на поднос, где стояла пара бутылок и чистейшие бокалы. — Кончита, солнце мое…
— Настало время мужских дел! — воскликнула она с легонькой иронией, сделала реверанс и направилась к двери. — Я вас покидаю, кабальерос!
Какой-то миг казалось, что она на прощанье высунет язык, — нет, ушла без выкрутасов.
