— Молодая. Как ты.
— Красивая?
— Очень.
— Так… — задумалась Кончита, прижавшись теснее. — Что бы тебе на это сказал дедушка? Она тебя любила?
— Думаю, да.
— Думает он, видите ли… Ох, мужчины… Н-ну… Будь это кто-то, кого ты убил, можно сразу уверенно говорить, что он тебе пророчит беду. Те, кого ты убиваешь, это уж-жасно любят, заявиться в самый неподходящий момент, беду напророчить. А если жена, любящая… Хм, она тебя предупреждает.
— О чем?
— Ну откуда я знаю? Надо ей о чем-то тебя предупредить, понимаешь? Так тебе и сказал бы толковый брухо. А уж плохое там или хорошее… Quien sabe?[6] По-английски это…
— Я знаю, — сказал Мазур, успевший выучить эту незамысловатую фразу, применявшуюся здесь в массе ситуаций и носившую невероятное множество значений и оттенков. — Но вот о чем…
— Вряд ли есть необходимость беречь верность, — лукаво покосилась Кончита. — Сам подумай, если она тебя любила, ей приятно, что ты продолжаешь с красивыми женщинами… Если ее все равно нет, это же не измена, понимаешь? Глупо хранить верность мертвым. И вообще, los muertos е idos no tien amigos…
— Что?
— У мертвых и ушедших нет друзей, — сказала Кончита. — Это такая пословица…
— Черт, верно, — растерянно сказал Мазур.
По крайней мере, к нему эта пословица подходила на все сто — у тех, кто уходит на задание, друзей больше нет…
— Ты весь зажатый, — тихо сказала Кончита. — Не бойся, я же тебе говорю,
— Мне просто показалось, — сказал он, злясь на себя за то, что вновь потихонечку допускал в мозг прежнее ощущение, испытанное там, на площади. Что чуточку верил, будто видел Ольгу на самом деле.
— Ничего не показалось, — наставительно сказала Кончита. — Значит, приходила она к тебе, глупый…
И, гибко выгнувшись, прильнула к его губам долгим поцелуем.
Как давно известно сведущим людям, главная сложность случайных романчиков, платных или бесплатных, заключается в искусстве красиво разойтись утром. Мазуру в этом смысле повезло — у смышленой девчонки, умело и яростно пробивавшейся из грязи в князи, стиль был неплох. Наверняка отработан на неизвестном количестве предшественников, но это, в сущности, неважно. Умеренно-короткие ласки после пробуждения, легкий завтрак с кофе, непринужденная болтовня — все катилось по накатанной, так что Мазур почувствовал себя совершенно свободно.
В девять утра после деликатного стука в дверь объявился второй секретарь, мужчина представительный, холеный и в других обстоятельствах наверняка надменно державшийся бы со столь плебейскими гостями, зачем-то прикрытыми дипломатическим паспортом. Однако перед Мазуром с Кацубой он откровенно прогибался и, судя по некоторым наблюдениям, искренне — явно получил от кого-то неизвестного хорошую накачку. Дополнительный штрих в пользу серьезности операции.
— Подожди минутку, — сказала Мазуру Кончита, почти не обращая внимания на импозантного дипломата (быть может, искренне считала его чем-то вроде посольского шофера). — Сейчас уедет наш особо скрытный гость… Полюбоваться хочешь?
Мазур выглянул в окно. На обсаженной эвкалиптами аллее стоял белый «мерседес», и к нему живенько поспешал невидный субъект в сопровождении двух квадратных мальчиков, декорированных темными очками.
— Министр земледелия, — беззаботно пояснила Кончита. — Крайне нервный субъект, поскольку женат на состоянии супруги, а она однажды уже грозила разводом. Конечно, кресло у него весьма доходное, но по сравнению с деньгами сеньоры — й-ют![7] Вот и бережется… Ну, всего тебе наилучшего. — По-прежнему игнорируя третье лицо, она приподнялась на цыпочки и звонко чмокнула Мазура в щеку. — И чтобы призраки больше не навещали…
«С ума сойти, — грустно подсмеиваясь над собой, думал Мазур, спускаясь по витой лестнице следом за дипломатом. — Выхожу это я утречком из одного из самых шикарных борделей столицы, смотрю, а из соседней двери — сам министр земледелия… Поэма. Обычно воспоминания в сто раз прозаичнее…»
…И завертелось, закрутилось, с удовольствием бы сказал «понеслось», но все обстояло как раз наоборот — поползло… Теперь вместе со вторым секретарем по кругам здешнего бюрократического ада поплелись и они с Кацубой, и кругов этих было не семь, как в каноническом аду, а, пожалуй, семижды семь, не считая тупиков, ответвлений и ловушек.
Российские коллеги здешнего крапивного семени выли бы от зависти, узнав в точности, как здесь обставлено дело. Самые любимые присказки местных чиновничков — «Quien sabe?» и «маньяна» — «завтра». Мазур полагал сначала, что ржавые колеса и прочие приводные ремни начнут вертеться быстрее, если в ход пойдет то, что здесь именуется «мордида», а по-русски — «на лапу», однако Кацуба обескуражил, авторитетно разъяснив, что мордида помогла бы ликвидировать процентов двадцать пять волокиты, и не более того. Просто порядки таковы, и точка…
