– Польский танец, господа! Танцуем польский! – Польский был, конечно, полонез. Иогель-моголь! – звал про себя Александр. – Иогель-моголь!
И все обрушилось разом, как бывает обычно в жизни. – Его сторонняя позиция в тени этой танцующей и по-чужому праздничной жизни. К нему впервые подошла девочка. То есть не он к кому-то, а она подошла и остановилась перед ним. До этого он стоял в стороне и уныло жрал мороженое – вторую порцию – как-то подхватил, пока Русло – гувернер, отвлекся: спустился вниз, в помещение для сопровождающих, где можно было выпить лимонадов, а иногда – и легкого французского вина в потных бокалах, – до войны еще далеко, и вино регулярно поставлялось в Москву… мужчины курили в боковой комнате, а дамы-гувернантки трещали без умолку, обмениваясь свежими московскими сплетнями.
Девочка возникла неожиданно – может, она раньше высмотрела его – неуклюжего, застенчивого, рассеянно и недобро взирающего на танцующих, – вынырнула из толпы мазурки, остановилась перед ним: тот момент танца, когда партнер подводит свою даму к другим, чтобы она выбрала – с кем ей хочется танцевать, и она выбрала его. До этого он получил уже сто советов Иогеля, как стоять (– Ну, выпрямитесь, Александр! Спина! Спина! Она не должна быть палкой! Она должна быть прямой и вместе податливой. Ну хотя бы так! о, Господи!), – и как держать даму. И прошел с ним сам два тура в вальсе, где дамой был он – толстый немец Иогель, а кавалером был Александр. И мальчик едва не прыснул со смеху. (Дансер Лефевр, которого он никогда не видел – тот был, как журавль.) В детстве Александр был ужасно смешлив, и, если попадала смешинка в рот – он смеялся без умолку. Не остановить.
– Я не умею, – сказал уныло Александр.
– Выдумываете! – сказала девочка – так и сказала.
– Нет, в самом деле!
– Глупости! Так пойдемте со мной!..
И ему пришлось пойти. И они помчались в мазурке – он сам не заметил как – и потом танцевали еще целых три раза. – Александр был сосредоточен и мрачен и ничего не говорил – но Иогель, мимо которого они промчались, даже удивленно цокнул языком:
– Молодец – Пушкин! Молодец!
Александру только не хватало его похвал. Он и так весь сжался и хотел бы думать, что никто-никто не видит его! Он безумно боялся сбиться – но где там! Эту девочку вела смутная жизнь, какая ему и не снилась.
Потом они остановились сбоку – отдышаться. Девочка была стройной, беленькой и черноглазой – и тоже, кажется, смешливой.
– Вы посмотрите, как он держит даму! Будто хочет предъявить ей самого себя! Сокровище! Вот – дурак!
– Он не дурак, я знаю его, – сказал Александр неожиданно для себя. Он, в самом деле, немного знал мальчика.
– Правда? Все равно – напыщенный! Не люблю напыщенных!
Ее маленький носик был вздернут невыразимым любопытством к жизни – и щеки были круглы. Из-под легких крылышек белого платья торчали безукоризненно детские, худые плечи невероятной белизны – почти прозрачные, но что-то зачиналось уже спереди – там, где должно зачинаться – то, что удивляет нас или обольщает. А волосы – светлые, с золотинкой – были сведены на шее в узел черепаховым гребнем – и от него расходились вниз множеством совсем почти золотых нитей.
– А эта, как выступает – глядите! Ну прямо королева бала! А партнер – конечно, этот потный красавчик!
– Почему потный? – спросил Александр.
– А я с ним танцевала. Два раза. – Он потеет, как кролик. Я была вся мокрая от него.
Он не знал, почему кролики потеют, но спрашивать не стал. Она знала, наверное. Она вообще что-то знала. У ней самой на крыльях носика, сквозь обязательный слой пудры – проблескивали капельки пота. Но это ничуть не портило ее. Напротив, это было прекрасно. Она просто обмахивалась прозрачным белым веером. Перчатки тоже были белые и нежные – уже сами перчатки и нежно обтягивали худенькую детскую руку до локтей – и чуть топорщились на локте. Александр не понимал, что вдруг створилось с ним. (Просто таких узких рук не бывает!) Он весь дрожал… Такая жалобная дрожь – не объяснишь, впервые!
– Не люблю красавчиков. Они все задаваки!
Губы у нее были пухлые и влажные. Она иногда острым розовым язычком быстро облизывала их. Над верхней губой была малюсенькая темная родинка. (Взрослые, верно, сказали бы, что она ее портит. Он же сразу признал в этой родинке особый знак. И поверил в него.) Из всех девочек, которых он покуда встречал, в ней была вольность. Свобода, которой он завидовал.
– Почему вы не танцуете? – спросила девочка.
Что он мог объяснить? Он и себе, пожалуй, объяснил бы немного. Что у него красавица-мать, и сестра – почти красавица. То есть – обещает стать… Но он сам нехорош собой и всегда это знал. Зарубил себе на носу – с ранних лет, с самого детства. Ребенок, которым никогда не любовались старшие. – И что пока он не определил для себя свое отношение к красоте… Что это? Нужно кому-то? Не нужно? Но она влечет его почему-то… Ее загадка, ее обольщения.
Вслух он сказал: – Не знаю. По-моему, танцы скоро выйдут из моды. Во всяком случае – для серьезных людей.
– А что будет? – спросила она.
