К танцам Александр не скрывал своей неохоты и лени. Нет, к этому времени он уже не был толстым и неподвижным в играх, – напротив, порой бывал слишком подвижен – даже вертляв. – Только не в танцзале. («Увы, на разные забавы – Я много жизни погубил, – Но если б не страдали нравы, – Я балы б до сих пор любил…») Здесь он оставался редкостно скован и неуклюж, а если честно – стеснялся. Кому мог понравиться полноватый мальчик – слишком смуглый – или, не по времени года (зима), слишком загорелый – с угрюмым и заранее недовольным взглядом? (Кто знает, что ты недоволен только самим собой?) А девочки, что делать, взрослеют раньше нас – у них начинает бугриться что-то под самым вырезом детского платьица, и они этим чем-то очень гордятся, они раньше ощущают свою природу и начинают чувствовать себя – как это назвать? Подарком кому-то, что ли? Но этот подарок должен достаться лишь достойнейшему. Иначе нельзя! К тому ж… Девочки в этом возрасте выше нас ростом, даже ровесницы! Он никак не мог приладиться. В польском или в мазурке еще ничего. – В мазурке он просто любил попрыгать. Но сложные антраша ему были трудны. А в менуэте мешало, что плохой оркестр выдавал, как правило, хорошую музыку. Моцарта, Глюка… И он заслушивался. Моцарт был его недуг, его тайная тоска по возвышенному. – Это было с детства. В вальсе ему было совсем плохо. Танцевать с барышней, много выше тебя, когда руку нужно держать высоко за спиной дамы. И брать ее за пальчики (в перчатках, конечно) другой рукой – тоже, вздернув руку. Ну, в общем… На этих балах он старался стоять у стенки рядом с такими же неудачниками. И выслушивал советы друзей и знакомых его родителей: – Александр, почему вы не танцуете? Познакомить вас с моей племянницей?
Да не нужна мне ваша племянница! И вообще никто не нужен! Он лишь с удовольствием танцевал с Ольгой, которая жалела его и иногда ради него бросала своих постоянных партнеров. Ольга была красивая, стройная и была нарасхват. Однажды – это было у Трубецких – он совсем осрамился нечаянно. Решился пригласить какую-то высокую блондинку, которой было вовсе не до него, – думала о каком-то кавалере, должно быть, – и он сам мало думал о ней… и от скуки, в танце – рассеянно, кончиками пальцами стал перебирать застежки ее лифа под платьем – словно клавиши.
– Что вы делаете? – спросила барышня ужасным шепотом и отшатнулась от него. Он вспыхнул – и они разошлись.
– Не понимаю. Что у тебе не клеится в танцах? – спрашивал отец свысока. И Александр еще больше надувался.
– Я был в твои годы завзятый танцор, знаешь! Дансер Лефевр говорил… (Будь проклят этот дансер!) Отец был горд, что в Петербурге, правда, краткий срок, был учеником самого Лефевра, о котором сохранились легенды. Того самого – на журавлиных ногах…
– Он был, как журавль, представляешь? Как журавль!
– Ну, давай я покажу! – и начинал сам танцевать. Журавля из него не получалось. К тому же он начинал полнеть. Па менуэта у него еще ничего шли. Вальсировал же явно удачно и был не многим лучше Александра. И сыну становилось почему-то стыдно: ему казалось, что papa изменяет вкус.
– У Александра совсем не ладится с танцами! – говорил в серьезном тоне отец Надежде Осиповне – при нем – не заметив или не стесняясь его. – Странно, я в его годы… (и начиналось про дансера Лефевра. Постепенно в рассказах отец становился не просто учеником великого дансера – но любимым учеником, чуть не продолжателем дела.)
– Заладится. Когда влюбится.
– Но вы могли б ему помочь!
– Как я могу ему помочь?
– Поучили б его!..
– За это мы с вами платим Иогелю. И немало.
В отличие от легендарного Лефевра – Иогель был мал ростом и почти толст. Носил на уроках фланелевую домашнюю куртку в клетку, с бархатными отворотами и с большими накладными карманами, из которых всегда торчали ноты. Но ноги его двигались беспрестанно, неутомимо. И необыкновенно весело. И глаза его горели страстью к жизни, и уши его горели, и он явно не понимал – как можно не любить танцев. Жизнь так легко раскладывалась в его глазах – на три такта, на четыре… Превращалась в мазурку, менуэт, вальс… Танцуйте, господа, танцуйте, жить вам вечно! – Иогель учил танцевать всех дворянских детей Москвы. Уже три поколения, не меньше. На частных уроках у станка – он разминал их ноги, выворачивал им ноги, волей Бога свернувшиеся колесом при рождении – вялые, немые и бестолковые – больно? – терпите, молодой человек, вы ж хотите танцевать? (Я не хочу, не хочу! – но кому объяснишь!) И тех, кто лег потом под Аустерлицем – под Прейсиш-Эйлау, под Дашковкой и на Бородинском поле, – тоже Иогель учил танцевать. И они в свой час исполнили свой танец и по всем правилам. Жизнь… Начала и концы. Или концы и начала? Начала и начала? Мы движемся к концу или к началу? (Сейчас, вспоминая Иогеля и иогелевские четверги – Александр думал об этом.)
