Он пожал плечами. Он не мог сказать, конечно, что проводит долгие часы в отцовском кабинете, в библиотеке. Что с уроками у него неважно, и с русским и с арифметикой – куда хуже, чем с французским, но он прочел уже Плутарха – знаете, «Сравнительные жизнеописания»? – издание для детей – и «Илиаду», и «Одиссею» Гомеровы в переводе Битобе, греческих трагиков по-французски, и много разных книг, и не все они приличны для девиц, и даже некоторые он читает тайком от родителей: у отца они спрятаны в одном из шкафов – стоят там спиной, отвернувши лица, за другими книгами. А отец иногда вечером читает им вслух комедии Мольера. (И читает хорошо, между прочим!) И что сам он, Александр, подумывает когда-нибудь заняться драмой.
Вместо этого они вновь протанцевали два тура в вальсе, глядя друг на друга – и ощущая дыхание друг друга, и даже на мгновение, несколько мгновений – такое бывает на каждом бале – сделались парой, на которую устремлен общий взгляд.
А потом, как-то само собой, вместе, оба – вдруг выдернулись из круга танцующих и оказались в коридоре, и она сама – он твердо помнит – потащила его за руку и открыла дверь куда-то – это была одна из женских туалетных комнат, совсем пустая… ну, какое укромное место она знала еще? В глубине комнаты – на столе с притираниями, и пудрой, и мазями – стояло большое зеркало в резной раме. Она, естественно, не закрыла дверь – и он не решился. Вошел за ней – они стояли и молчали. Он на секунду в зеркале увидел ее и себя, стоящих в растерянности друг перед другом: некрасивый мальчик и необыкновенно красивая девочка. Но больше не думал ни о чем об этом. Она стянула перчатку с левой руки и прикоснулась ею к своей щеке… Потом к его щеке – только дотронулась пальцем. Они оба дрожали. Он взял и поцеловал эту руку, и это была первая не материнская – но женская рука, поцелованная им в жизни – и он, перецеловавший после в жизни такое множество разных рук, после долго считал про себя, что эта и была самой прекрасной.
Она взглянула на него помутненным взглядом – ребенка, на миг ставшего взрослым.
– Целуйте сюда! – сказала она и ткнула пальцем в щеку. Он поцеловал, неумело, чмокнул только.
– Теперь сюда! – и указала другую щеку. Он и здесь был столь же беспомощен.
– Сюда! – она указала на выступающую косточку совсем детской ключицы. Он прикоснулся робко губами. И, когда наклонился, невольно опустил взгляд чуть ниже…
Она сказала свободно: – Да. Maman говорит, что у меня будет высокая грудь!
И потом добавила: – Взрослые… Они все себе позволяют! Вы бы знали! Я все видела! Они такое себе позволяют! Только нам ничего нельзя, ничего!
Он притянул ее, не глядя, и поцеловал в губы. Молча. Она откликнулась: губы были пухлы, влажны и добры… Для этого ему пришлось чуть подняться на цыпочки – она была, напомним, выше его ростом. Но это не помешало ему вовсе.
И тут случилось то, что должно было случиться. – Дверь была открыта.
Все набежали разом и все кричали. Какие-то женщины – наверное, гувернантки. – Какой ужас, какой стыд! Позор! Позор! – Особенно громко старалась одна горбунья.
– Еще бы! Тебе точно уж ничего не достанется! – подумал злобно Александр. Он не помнил, как исчез, как отыскал Русло… Или Русло нашел его и вытащил из толпы. Все было смутно – даже то, что это было в действительности. Душно, хотелось плакать. Девочка исчезла в плотном кольце кричащих женщин. И дверь затворилась за ней… Они так и не назвали друг другу своих имен – не успели назвать.
Дома его отчитали – впрочем, не слишком жестко (Русло не очень распространялся о происшедшем), и он считал, что на этом все кончилось. Просто старался не думать об этом. Что-то случилось, что-то важное, но… Именно тогда, когда встречается самое важное – мы пытаемся отогнать мысли о нем. Только два или три дня спустя, случайно услышав разговор отца и матери – они беседовали в столовой вполголоса, – он узнал продолжение…
– А с той девочкой Александра совсем плохо! – сказала мать. – Ее выпороли, вы слышали? Мне сообщила Бутурлина. Это ужас! Я не понимаю, как они могли?..
– Но с другой стороны… – начал, было, отец.
– Что – с другой стороны? Нет никакой другой стороны! – отрезала Надежда Осиповна. Она умела так – вмах. – Вы могли бы выпороть дочь? Ольгу? Я б тоже не могла! – Ужасный век, ужасные сердца! Или страшная страна!
– Но… наш Александр тоже – хорош гусь!
– Что – Александр? А у вас в детстве не бывало ничего такого?
Сергей Львович опустил очи долу и примолк. Он боялся признаться жене, что у него самого ничего такого, и вправду, не было. Увы, женщины уважают нас отнюдь не за наши добродетели!
