Милый, милый Александр Сергеевич! (Рука не поднимается на бумаге сказать просто Александр).
Благодарю Вас за письмо. Вы слишком нежны – я Вам сказала тогда. Это опасное свойство – для того, кто им обладает – хотя не может быть неприятно той, на кого эта нежность обращена.
Я тоже помню нашу встречу, и разговоры, и Ваши стихи… это воспоминание всегда со мной, как и последняя прелестная элегия – скорей, ода, которой я, конечно, не заслуживаю. Но Вы – поэт и склонны все видеть в лучшем свете, нежли мы, грешные… Стихи я выучила уже наизусть.
Я Вам говорила – Вы слишком торопитесь! То, что должно быть в жизни – то не уйдет от нас, а то, что не должно… Когда мне принесли Ваше письмо, я была занята своей печаткой, которую купила вчера в одном из магазинчиков Риги. Крутила ее и так, и этак, пытаясь представить – какой девиз выгравировать на ней? – как повеление самой себе. Что Вы посоветуете?..
(Анна Керн – Александру. Письмо 1. Начало письма…)13…Несмотря на то, что довольно много времени отдано моим гостям – я днем пристрастилась гулять по Риге одна. Я выбрала себе маршрут – мимо старого монастыря терциариев и мимо Пороховой башни. Так получилось, что это как раз тот час, когда здешних арестантов выводят на прогулку. И прохожие останавливаются взглянуть. Здесь жизнь, вообще-то, скучная. Провинция и провинция! (Я вам когда-нибудь опишу старую Ригу… Это забавно весьма!) И хоть я сама могу быть повинна, что нахожусь среди зевак, наверное, что-то все ж отличает меня от них, различима – верно, жалость в глазах. Сострадание. И арестанты иногда оглядываются. Так-то они бредут понуро, не глядя по сторонам. Их ведут мимо Пороховой башни и уводят куда-то чрез Шведские ворота. – Не знаю, что там уж они совершили. Может, они – и преступники, но мне их жаль.
(Анна Керн – тетушке Феодосье Петровне…Следующее письмо.)
