Дорогой Мефистофель!
Я уже в Дерпте и могу не тревожить Вас моим присутствием в Риге. Не сердитесь на меня! Мне не хотелось бы, чтобы эта история с кузиной испортила нашу дружбу. Или нечто, что нас связывает. Идет?
С Аннетой мы поссорились в итоге, и я сбежал. Мало мне было недовольных взглядов старого генерала, maman и вообще всех недовольных мною и ею – так еще… Представляете себе? Все это время, пока я там был, моя милая кузина ходила к Пороховой башне и крутила роман с каким-то каторжником, которого в этот час проводили мимо…И была, как выразилась maman, его «кокетливым провидением». Как Вам нравится? Она просто неспособна быть постоянной. И… как мужчина – мужчине. Я там был! Уверяю. Там нет ничего особенного. Такого, чтоб мы все страдали… – Не сочтите меня циником – это правда бытия! Я сбежал в Дерпт к своей милой подружке (я Вам рассказывал о ней) и теперь лечусь от любви в ее объятиях. Как будто, успешно. Я, как Вы говорите обычно – правда, по другому поводу – перебил Вам коммерцию… Ну, уж так устроены мы, мужчины! Простите! Во-первых, я был тоже влюблен, как Вы могли заметить, и потому имел какие-то права… а во-вторых… я злился на Вас за двух близких мне дам – надеюсь, Вы знаете о ком речь! Я виноват перед Вами – что сболтнул лишнее – все той же кузине… Но вы ведь знаете – что такое страсть – и несдержанность при сем? Вот за это – простите! Мне всего двадцать – и у меня еще есть время исправиться!
Ваш, надеюсь, все еще друг…
P.S. Знаете, с какой мыслью теперь носится наша дама сердца? Она всем твердит, что хочет написать письмо к государю в заступничество за Пушкина. Как Вам нравится? По-моему, это идеальный, чисто-женский ход! Чтоб был не только адюльтер, но еще и тревога за обиженных… Не только адюльтер – но еще и Пушкин. Это Вас, наверное, должно рассмешить.
Ваш…Алексей Вульф – Александру. Из Дерпта.[73] ………………………………………………………………………Вы спросите меня, а ваша трагедия – трагедия характеров или нравов? Я избрал наиболее легкий род, но попытался соединить и то, и другое. Я пишу и размышляю. Большая часть сцен требует только рассуждения, когда же я дохожу до сцены, которая требует вдохновения, – я пропускаю ее. Этот способ работы для меня совершенно нов. Чувствую, мои духовные силы достигли полного развития, я могу творить…
(Александр – Н. Н. Раевскому. В те же дни…)…Я помню чудное мгновенье… – Все-таки, удивительная эта рифма – на» енье»… Мгновенье, виденье, явленье… Но мгновение кануло, виденье не виделось боле… И явленье – не являлось. Как гений чистой… И гения не было…
