Но пока еще октябрь, середина осени. И завтрашние каторжники и висельники – еще издают в столицах свои альманахи, ссорятся с типографами… Тоскуют по изменившей любви, как Каховский, или выводят поутру на учебный плац для маршировки свои батальоны. (Смутно надеясь, что эти батальоны и роты станут когда-нибудь войском освободителей России – «колонной Риэго».) Но пока они все выполняют свой долг… И на плацу в Тульчине капитан Майборода из Вятского пехотного – командир 1-й гренадерской роты – как положено подчиненному, еще заглядывает в глаза своему полковому командиру, полковнику Пестелю – котрому он многим обязан… Доволен ли тот его ротой? С этим человеком никогда нельзя понять! И вообще он хмур сегодня!.. – Сам Майборода изрядно продрог на ветру: на Украине, в Тульчине – тоже осень, как в Михайловском, – похлопывает временами одна о другую руки в выцветших лайковых перчатках (он беден). Донос на своего полковника этим капитаном уже написан – или обдуман, по крайней мере. Время двинулось. Этот донос (скорей всего, именно он!) – приведет императора Александра к смерти, Пестеля – на виселицу, – а самого: высокого приветливого малоросса Аркадия Майбороду – сперва к покровительству сильных мира сего, к быстрому повышению в чинах, – а после, почему-то – к бесконечным скитаниям и переходам из полка в полк (один послужной список чего стоит!): из Гвардии – снова в армию, из столицы – на Кавказ; он нигде так и не сможет ужиться, – и, в конце концов, к самоубийству в 1844 году. (И ни при чем тут никакие идеи! Просто в русской армии не терпели доносчиков!) А произойдет это в крепости Темир-Хан-Шура, куда, за три года до того, будет добираться к месту службы – поручик Тенгинскеого пехотного Лермонтов, – да только, не доедет, вот, беда – завернет в Пятигорск…
Путаница – история – кто ее только выдумал!» Все связано меж собой, все связаны…
Но покуда еще – октябрь 1825-го. Лермонтову только одиннадцать лет… Само Время ложится под ноги михайловскому затворнику – венком из опавших листьев. Облетела его любимая рябина с почти прозрачной красной листвой – королева рябин, как он называл. Надо бы все-таки пожечь листья в парке! (Дворовые – известно, лодыри!) Но эти листья так томительно, так призывно и сладко шуршат под его ногами – таким беспросветным, полным одиночеством!
Там, где дни облачны и кратки,
Родится племя людей, которым не больно умирать…
А всего недели две спустя (или даже полторы) после той прогулки верхом по подмерзшей дороге из Три горского в Михайловское, когда возникла пред ним «сцена у фонтана» (Самозванец и Марина), которую он не успел записать еще, про которую не был уверен, что она не потерялась, и в появлении которой особую роль сыграла почему-то Анна Петровна Керн, – он сидел в гостиной в Тригорском за карточным столом и дулся в вист с ее мужем – генералом Ермолаем Федоровичем, которому недавно еще, в запале и в ревности, желал всяких напастей. Партнерами им в игре были старый Рокотов (примчался сразу, – возможно, хотел поглазеть на счастливца-мужа) и Прасковья Александровна, которая, несмотря что дама, играла в карты лихо. У Александра с Керном дважды кряду выпадали младшие карты, и они оказывались визави и могли спокойно рассматривать друг друга. (Ему казалось, и Керн – минутами, не оставался к нему без внимания.) У генерала было продолговатое жесткое лицо (простоватое, добавим) и седоватые кучные брови – домиком, точно он удивился однажды и с тех пор не переставал удивляться. (Правда, жена его Анна Петровна могла удивить кого угодно – и так и оставить в удивлении.)
«Божественная, ради Бога постарайтесь, чтоб он играл в карты и чтоб у него сделался приступ подагры, подагры!..» Нет, не желайте никогда своим незнакомым соперникам смерти или даже подагры! Они могут потом предстать перед вами вполне симпатичными людьми, и вам будет неловко за себя! Может быть… Во всяком случае, Александр, если и не каялся, то чуть стеснялся пред лицом генерала.
