Возвращение в Михайловское полностью

Панову пришлось туго. В отличие от других восставших частей, полк успел уже принесть присягу императору Николаю (середина дня). И Панов не в пример Бестужеву Михаилу – был всего лишь адъютант, а не строевой командир, и солдаты его плохо знали… Так что, до начала действия, сам Панов успел смириться со своим неучастием в бунте. Но, когда услышал, что одна рота того же полка (поручика Сутгофа) все ж ушла на площадь и что там плохо, – веселый огнь бунта взметнулся в его глазах, и он поднял батальон почти в несколько минут, как по мановению дирижерской палочки (он был еще музыкант и метил в дирижеры!) – и знающие люди гадают по сей день – как ему удалось это сделать. К тому ж, совсем несчастье! – происходило это все на глазах полкового командира, полковника Стюрлера, который вцепился в батальон буквально клещами, не выпуская из казарм на Карповке, – после гнался за ним всю дорогу в санях – то отставая, то возникая снова, – и уговаривал, убеждал, настаивал, угрожал – и солдаты временами проявляли готовность его слушать. И все пытался отобрать (один, заметьте!) знамя, кое они успели прихватить с собой.

Потомки (в свое время и я) были склонны пристрастно считать упущенные Пановым возможности. Его батальон был единственной из восставших частей, которая волею судеб оказалась вне линии оцепления площади правительственными войсками, и… стало быть, имелись варианты действия.

Мог он, к примеру, захватить крепость Петропавловскую и сделать ее центром – опорой мятежа? В принципе? Речи нет, конечно, мог!.. На охране крепости были свои – другая рота тех же лейб-гренадер, и свои, конечно бы впустили своих. А крепость Петропавловская с ее арсеналом… (Правда, неизвестно, были ли в тот момент в крепости хоть какие-то заряды для пушек!) Но Панов миновал крепость. Дальше на пути были площадь Дворцовая и Зимний. Батальон лейб-гренадер ворвался сходу в дворцовый двор и тут впервые остановился. Саперы полковника Геруа, которые были на на охране дворца, в тот момент выстраивались во дворе, и особой опасности из них никто не ожидал. За Панова была внезапность, ритм бега и пламя мятежа. Вообще, один лишь бой, завязанный во дворце или у ворот дворца, мог оттянуть войска царя Николая от площади.

И дать возможность прорыва окруженным мятежным частям – к той же Петропавловке. Но… «Назад, ребята, здесь не наши!» – крикнул Панов и увел людей со двора дворца. Он ведь торопился на площадь выручать своих – только и всего. Наверно, под командой полковника Булатова или полковника Трубецкого он бы действовал решительней, кто спорит?

Он умудрился даже встретиться с новым императором и благополучно разминуться с ним. – Тот отлучился на несколько минут с площади навестить свой дом: дворец. Беспокоился о семье. Ехал мирно навстречу с эскортом одного конного эскадрона по Адмиралтейскому бульвару.

– Куда вы, молодцы? – спросил новый император.

– Нам в другую сторону, ваше величество! – якобы ответил Панов.

– В таком случае – вам туда! – (тоже якобы) сказал царь и сделал величественный жест, указующий дорогу к Сенату.

Есть поступки, которые сами по себе не существуют как действие. Только как высказывание! «Нам в другую сторону, ваше величество!» Только и всего.

Поручик Панов вышел на площадь, и площадь как мышеловка захлопнулась за ним. А день уже клонился к закату. Около трех часов…. Впрочем, какой закат?.. Свет был такой вялый, что, казалось, томился своим существованием. Вечером, когда все кончится, император Николай скажет кузену Вюртембергскому: «Непонятно одно, Евгений, – как нас не пристрелили там?» И правда, непонятно!

А полковник Стюрлер – погибнет на площади. (Мир праху его! Он был смелый человек.) Он попытается в который раз отобрать у мятежников знамя и погибнет. Его застрелит Каховский.

Не потому, что был так кровожаден, нет! Просто стремился жить на уровне героических текстов.

Ему казалось, он один знал на этой площади, как делаются революции. Что прежние связи тут не в счет и понятия не в счет. Что революция лишь – грязь, кровь, безумие и смерть. А кто этого не приемлет или безумен недостаточно – тому за это вовсе браться не следует! Такое слово: «обречение». (Оно приводилось уже.) Каховский знал про себя, что он обречен.

«Они считают, что за вами ничего нет!» И правда, ничего! – кроме его души. Его страдающей, истерзанной – но верной души!.. его отваги и стремлений!

Она еще услышит о нем и поймет… «Ну, а коли я соврал. То значит, все остальное – предрассудки, одни только страхи напыщенные, и нет никаких преград!..» – Из письма к Софии Салтыковой (теперь – Дельвиг).

Иначе говоря… «Человек я или тварь дрожащая?» Достоевскому еще только четыре года… Но Раскольников уже здесь. Вот он стоит перед нами в немыслимом пальто, явно с чужого плеча, и с пистолетами у пояса.