Когда князь Трубецкой вышел на улицу, громы барабанного боя долетели до него с площади, выстрелы и топот копыт… Там шла конная атака. Потом откуда-то пискнула флейта. А флейта тут зачем?.. Время еще есть, или уже нету времени?.. Он спрятал голову в воротник шубы и пошел через Дворцовую на Миллионную к сестре. Привычным взглядом окинул входы во дворец и увидел, что охраны прибавилось. Надо было еще что-то додумать. Он мечтал об одном: чтоб его схватили прямо на улице. Ткнули пальцем – знаете, кто это? Это – диктатор мятежа! – И расстреляли б на месте – он был бы только рад. Он ни за что уже не был бы ответе. Как хорошо! Как спокойно! Он не имел бы претензий!
От сестры он вернулся в Главный штаб и еще вел разговоры. Потом и не помнил с кем. Просто входили люди и передавали подробности. К правительственным войскам присоединился Егерский полк с генералом Бистромом. Потом подошли два оставшихся батальона Московского полка. Их заткнули куда-то в угол – за другие полки, им не было доверия. «А Бистром, когда пришел, стал перед своим Егерским, скрестил руки на груди и сказал громко: «Побей меня Бог, чтоб я понимал, какого мы ждем противника!»» Трубецкой знал, какого противника ждали:
– Обиделись давеча? Я ж просто так – для говорения! И никуда я не собираюсь. Куда мне замуж?..
– Я не обиделся. Откуда ты взяла?
– Я просто так сказала, чтоб вы откликнулись. А вы не откликались!..
– А что плохого? Я тоже погуляю на свадьбе. Позовешь?..
Она умолкла, слава Богу, и поджала губы.
Чуть не последним парламентером в тот день был великий князь Михаил Павлович. Царь рискнул послать брата – после жалел, что послал! Но Михаил уж больно настаивал. Михаил был родной брат обоих: и Константина, и его – он может объяснить солдатам, хотя и понимал, что дело не в Константине и не в нем, что это, вправду, заговор. Но все же… Да еще он – шеф московцев, и в отличие от него, Николая, брата в гвардии любят. Черт его знает, как заслуживают эту любовь, но ведь как-то заслуживают. Некоторые.
Михаил подъехал к строю мятежников с двумя адъютантами, еле пробрался сквозь толпу, но старался попасть на тот выступ мятежного строя, где обнажался ряд московцев… Остальную часть их батальона прикрывали лейб-гренадеры.
– Ну, ребята, хватит! Побузили и будет! – сказал он почти весело. – Солдатам обещаем прощение… – Он понял, что еще надо что-то, и добавил: – Вы за Константина, я – за Константина, он мой родной брат… Но он отказывается нами править, что делать? Я только что от него!.. – как Милорадович, он обращался к солдатам, на офицеров он и не глядел, на штатских – тем более. В гробу он видел – этих штатских.
И тут раздался щелчок. То самый сухой щелчок несостоявшегося выстрела, который подомнет под себя несколько жизней, заберет много часов следственных бдений и словес… и все равно не будет понят толком и оценен, не будет!
Длинный человек, в какой-то странной шубе и шапке зимней, еще более странной, длинноносый, замухрышного вида, похожий на поляка и еврея одновременно (будь они прокляты – и те, и другие!) смотрел на него, не отрываясь. А глаза были детские, растерянные, как у нашкодившего младенца. Выстрел не раздался, был только щелчок. Не умеет стрелять. Ничего они не умеют – штафирки. Но этот человек стрелял в него – родного брата императора.
Михаил был не робкого десятка, но решил не рисковать. Черт его знает, может – сумасшедший. – Он пожал плечами и отъехал от строя… Уже отъезжая, слышал: там была какая-то свора в строю и кто-то заступался за него: верно, солдаты.
– Что он тебе сделал? – был чей-то голос.
Он усмехнулся и отъехал.
