Но корнет Одоевский в тот день вовсе не собирался умирать. Несмотря, что не спал всю ночь (был в карауле, во дворце), он был весь день словно в угаре. Сперва объехал в санях два-три полка, убеждая, кого мог, не присягать Николаю. Потом завернул в свой собственный Конный… И только потом уже выехал на площадь.
Там ему дали под команду взвод московцев, и он вывел их на линию разграничения с правительственными войсками – непосредственно перед заборами стройки Исаакия и Адмиралтейским бульваром. С этим взводом он простоит несколько часов восстания, стараясь ободрить своих солдат и отбивая с ними конные атаки. Отъехал ненадолго, только тогда, когда два эскадрона его полка – полковников Апраксина и Вельо – вторглись со стороны и с фланга обошли каре московцев, став перед ними у здания Сената. Одоевский подъехал к своим и долго переговаривался с ними, а то и переругивался довольно весело, призывая эскадроны присоединиться к мятежу. И не сказать, чтоб ему вовсе не сочувствовали – было отчасти, только не решались. А он ораторствовал вовсю и, как рассказывают, декламировал с пафосом. И полковник Апраксин сказал полковнику Вельо, заряжая пистолет:
– Снять его, что ли?..
– Что вы! Да они сейчас нас расстреляют в упор!
К ним был обращен лицом целый фас московского каре – штыки наперевес. На очень близком расстоянии…
Когда начались атаки конницы, так же можно сказать, что больше атаковал его собственный, Одоевского, Конный полк, и было даже интересно среди летящих конников узнавать собственных однополчан. Свои летели на своих в конном строю, свои стреляли в ответ… (Со стороны Сената тоже атаковали, и полковнику Вельо прострелили руку в локте.) Шло великое смещение в умах и в душах, которое не так просто сознать, а уж привыкнуть к нему никак нельзя. Прости нас, Боже!
В общем, Одоевский исполнял в тот день свой долг мятежника с каким-то азартом и веселым отчаянием.
«Мы умрем! Ах, как славно мы умрем!..»
– Тут не в полке дело. Тут гвозди повылазили. Стенка не держит!
– Не берешься, значит?
– Кто сказал? Берусь!
И стал возиться.
Александр думал сперва несколько развернуть эту линию. Но оставил…
– Только мне немножко постучать придется. Помешаю, – сказал Федька. Он считал, что до сей поры не мешал…
Меж тем, толпа на площади все разрасталась… Она текла с разных концов города, привлеченная чем-то непонятным и волнующим…
Тут надо вспомнить: в России было немало переворотов – весь XVIII век сплошь, но все это были перевороты дворцовые. Тайные. То есть народа они как бы и не касались – он даже не наблюдал за ними. Только узнавал о результатах, иногда и через несколько дней. Кажется, со времен стрелецких бунтов в Москве, то есть для тех людей – с начала прошлого, уже давнего века, никакая русская столица не видела бунтующих войск на улице. Тем более чтоб войска сражались друг с другом.
Нельзя сказать, что толпа в большей части своей сочувствовала восставшим. Вовсе нет. Она просто лепилась к событию, не обнимая его смысла. И хотя крики были с разных сторон и про разное, она склонялась больше на ту сторону. На
– Только тут не в полке дело. Стена не держит! Грузу много… – Но барин не слышал уже его мастерового ворчания…
– Говорю – грузу много! – повторил Федька.
– О-о, как гвозди торчат!
– Впрочем, зачем Нулину будильник? Пикар разбудит, если надо!
«Урыльник» точно цензура не пропустит!
