Среди праздношатающихся по площади в зоне мятежа замечен был и Лев Пушкин. Левушка (как же без него?). Он был как раз в Петербурге, служил по Департаменту иностранных вероисповеданий, собирался пойти в армию, много что собирался – и такое событие не могло пройти мимо него. Он был сыном Сергея Львовича и племянником Василья Львовича: а кто потом перескажет, что было?.. Он был не рассказчик, а пересказыватель. Он пришел на площадь еще до часу дня, так что мог повидать всех знакомых, успел поздороваться с Рылеевым (тот вскоре ушел), вообще, у него тут оказалось много знакомых – близкий круг: он занимался много в последнее время делами брата, а кого-кого, но уж литераторов было тут навалом. («Класс писателей, как заметил Alfdieri, более склонен к умозрению, нежели к деятельности, – напишет вскоре его брат в письме, – и если 14 декабря показало у нас иное, на то есть особые причины…») Так что Левушка мог поздороваться с Бестужевыми Александром и Николаем, вероятно, с Одоевским, и, естественно, возле Кюхельбекера по кличке Кюхля, лицейского друга брата, он вообще застрял надолго. Кюхля был одет, как Каховский – невесть во что: какой-то огромный дворницкий тулуп был на нем, и в руках пистолет, который он вертел, направляя в разные стороны и постоянно продувал, потому что пистолет, по его неловкости нередко падал в снег. Но наличие пистолета на время вызвало даже зависть Левушки – ему захотелось обзавестись таким же. Он взял у Кюхли палаш кавалерийский, который тот подобрал после очередной конной атаки, – кто-то из конников потерял во время отступления, и некоторое время игрался с палашом, как дитя. Палаш был как раз заточен, и Левушка чуть не порезался. «Осторожней!» – испугался Кюхля, который так-то ничего округ не видел, а это заметил. К счастью, Льва вовремя осадил Иван Пущин. Подошел к нему и сказал уныло: «Веселые дела, а?» – попытался улыбнуться, а потом решительно, как старший: «А ты что делаешь здесь?..» И, так как Льву было решительно нечего ответить, добавил твердо: «Слушай, а не пошел бы ты лучше домой? Подумай о брате! Уходи!» Пущин все уже знал и чем все кончится, но его доля была досматривать финал. А Левушка спохватился: в самом деле, все может плохо кончиться: брат в ссылке, и его собственное, Левушки, присутствие здесь…Ему захотелось тоже думать о брате.
Сергей Львович не зря так любил именно этого сына. Они были похожи. Лев быстро стал прощаться с Пущиным, с Кюхлей, еще с кем-то, пробормотал что-то незначащее в адрес властей и – адью, адью!..
Жар, конечно, известный. Но в стихах полагается сказать «неизвестный». Понял, кого искал Федька. И удивился себе: ему было неприятно…
Гений был не смиренный. Но с этим ничего нельзя было поделать.
Последней из мятежных частей, кому удалось пробиться на площадь, был батальон Панова. – Лейб-гренадеры того полка, который утром должен был вести в бунте полковник Булатов, но не преуспел в сомнении. А сомнение – самоубийство в таком деле!
Панов вскоре собирался жениться. Идти под венец, как говорили тогда, и ни о каком другом венце, похоже, не помышлял. Дня за три до событий 14-го он торжественно, в компании друзей, пил шампанское из туфельки своей невесты.
Это был лихой поручик, чуть старше двадцати, с лихими усиками и мятежными очами. Небольшого роста – но в наполеоновский век это вовсе не считалось недостатком.
