– Что бы ни случилось сегодня… подвиг генерал-губернатора столицы, который рискнул собой, защищая монархию и монарха, останется, без сомненья, в памяти потомства, – он приготовил слова заранее. Он, по чести, даже не вспоминал сейчас, что именно Милорадович помешал ему в ноябре занять трон и что именно он был косвенно виной происшедшего. Какое это имеет значение? Он еще что-то говорил, но Милорадович не слушал его. Он защищал эту монархию не раз… и рисковал жизнью за нее. А теперь он умирал, а Катя Телешова уж точно достанется очкарику Грибоедову! – Зачем я воспретил его комедию в театральной школе? Все равно достанется ему. Или кому другому. Или вовсе никому – то есть, пойдет замуж. – Он попытался улыбнуться вежливо, как полагалось верноподданному – даже пред лицем смерти.
Но тут вошел священник, вид которого в первый момент заставил генерала вздрогнуть… Но он взял себя в руки, стараясь не выдать испуг. Государь заторопился, он сказал священнику:
– Да-да, исполняйте свой долг! – наклонился и поцеловал в лоб генерала. – Я все еще надеюсь, что ты выздоровеешь! – сказал он генералу. – Есть Бог! – выходя, он думал уже невольно, кого назначить новым генерал-губернатором столицы.
– Лучше Голенищева-Кутузова! Правда… Правда, он участвовал в заговоре Палена. Был среди убийц отца. Неприятно, конечно. Но мало ли их вокруг? Зато он точно будет стараться!
– Оставим мрачный тон. Приучимся быть политиками или играть в политику!
Гостя зовут остаться к обеду. Но он отказывается из гордыни…
«Я – мирный историограф – алкал пушечного грома! Как отвращенья от безумия! А как можно иначе отвратить безумие?» – примерно так говорил великий историк Карамзин в тот же вечер.
Между прочим, это он отвратил в свое время государя императора Александра Павловича от безумной мысли даровать свободу русским крестьянам. «Не готовы еще», – таков была его тезис. Может, правда, не готовы?..
Хоть это Карамзин сочинил когда-то стихи, которые часто цитировали инсургенты российские:
Но он был молод тогда. Чего не начертаешь по молодости? Потом порыв иссякает.
Полковник Шварц, командир Семеновского полка, велел своим солдатам в наказание за ошибки на смотру – стать друг к другу лицом, в две шеренги, и плевать друг другу в лицо. Таков был пролог «семеновской истории». Впрочем, не единственный в этом роде. Хорошие были времена!
– Ну-с…Кажется, кончилось? Все спокойно? – сказал старый адмирал Мордвинов князю Лобанову-Ростовскому. И усмехнулся странной усмешкой. Это он, Мордвинов, в двадцатом году внес в Государственный совет проект закона об уничтожении на Руси кнутобойства. И это братья Лобановы-Ростовские сделали все в совете, чтоб отклонить закон….
Царь вспоминал потом, что в заседании Государственного совета, когда он объявил, что занимает престол брата – Мордвинов соскочил как-то слишком резво с места и отвесил поклон, слишком низкий, похожий на издевательство…
Будучи еще великим князем, после учений Николай Павлович сказал как-то офицерам Финляндского полка: «Господа офицеры, займитесь службою, а не философией! Я философов терпеть не могу, я всех философов в чахотку вгоню!»
– Мне оставаться? – спросила Алена.
– Как хочешь!
Снова вспомнились «Фасты» Овидия. Там Лукреция, заколовшись кинжалом, старается упасть так, чтоб ее поза на полу выглядела красиво. Ecce femina!
