Корнет Конного полка, – впрочем, кто скажет теперь, какого? – князь Александр Одоевский после всего вернулся на свою квартиру. Он поставил в конюшне во дворе в стойло своего коня, задал ему овса в последний раз и с удовольствием смотрел, как поглощает овес изголодавшийся за день конь… Потом и сам выпил чаю и завалился спать. Утром его взяли.
Он, кстати, тоже был поэт, это он напишет с каторги знаменитый ответ Пушкину на послание в Сибирь, где будет строка: «Из искры возгорится пламя…» – одна из самых известных в русской поэзии, – может, одна из лучших. (Есть поэты, которые славны всего одной строкой, это тоже немало!)[83]
Вечером 14-го в квартиру к Рылееву на Мойке, где был все предыдущие дни штаб восстания, где было столько споров, и разговоров, и надежд – и какие это славные были дни и часы! – заявился Булгарин Фаддей Венедиктович, тоже писатель. Он был растерян и жалок. Он был поляк по национальности и, стало быть, боялся последствий больше всего. Он был дружен с Рылеевым, с Бестужевым – меньше.
– И что нам делать теперь? – спросил он Рылеева.
А тот, напротив, ко всему приготовился, был настроен по-деловому. Встретил его в одежде не по-домашнему, и шло такое ощущение от него, которое Булгарин понял много позже: рад, что все кончилось, остальное не имеет значения!
– Уходи! – сказал он Булгарину твердо. – Ты ни в чем не замешан, в делах наших не участвовал…Так что… Уходи! И чем раньше, тем лучше.
– А ты? Что будет с вами?
Рылеев не ответил.
Булгарин хотел спросить еще: «Как-так – ничего? И «Полярной звезды» не будет?» – но осекся и не спросил.
– Ладно, вот что… – сказал Рылеев, будто делая ему одолжение. – Погоди минутку! – он вышел в соседнюю комнату и через минуту вынес оттуда портфель, полузакрытый, замок чуть не трещал, и это были, конечно, – рукописи. Портфель был набит рукописями.
– Это – все мое! Сохранишь?
– Сохраню! – пообещал Булгарин.
– А теперь иди!..
– А где все твои? Наталья Михайловна? Я хотел поздороваться!
– Торопись! Считай, что поздоровался и попрощался!
Они обнялись – коротко, но тепло. Булгарин пожал плечами и вышел с портфелем. Портфель он сохранит – может, единственное, что сохранит от этого времени, которое, будет после считать, словно приснилось ему. За Рылеевым приехали спустя час – меньше часу. Флигель-адъютант Дурново с полицейскими.[84]
Александр после сменил фамилию соседа – на Лидина…
Алена склонилась и поцеловала его руку. Он отдернул руку и погладил ее по голове. И снова она была, как всегда: веселая, грешная, святая… Дыханье жизни – и только. Он закончил поэму. Он был счастлив в тот вечер и ночь… и еще несколько дней…
При отступлении Кюхельбекер еще увидеть успел, как Бестужев Михаил спустился на лед с солдатами Московского полка и пытался их построить на льду. Но тут ударили пушки, лед треснул… Люди стали тонуть… Тогда оставшаяся часть быстро двинулась на ту сторону, к Академии художеств…
Кюхля и сам попытался построить отступавших, чтобы отстреливаться вместе с ними. Но солдаты сказали: – Да нет, барин! Они ить бьют по нас!.. Где он был еще сутки, потом осталось неизвестно. Вечером следующего дня он уходил из города. Спокойно миновал заставу, его не разыскивали пока…
– Что я сделал, – шептал он себе. – Я ж ничего не сделал! Это ж был только пустой щелк курка. Только щелк! – Он знал, что лжет себе, но ему так хотелось. Пока его идея была пройти пешком до следующей почтовой станции – за городом, там взять экипаж и ехать куда-то в сторону Польши. Там легче перейти границу. Да у него и были знакомые поляки, которые наверняка примут русского изгнанника. Он уходил в темноту и шел, и шел… Потом вдруг остановился и сказал: – Петрополь – Некрополь!
И погрозил кулаком мертвому городу.
