Возвращение в Михайловское полностью

Вообще они сидели притихшие – Анна, Зизи. Все, что волновало их прежде – флирт, ухаживанья, свадьбы подруг, ну, книжки иногда, – все куда-то уплыло. И место его заняло другое – нежданное, страшное. Как туча наползла. После долгой молчанки их мать выдавила:

– Хорошо, что вы не поехали туда! А вы рвались! (Это уже – Пушкину.)

– И правда! – я и не вспомнил, между прочим! – он деланно рассмеялся. – Верно, не сильно рвался! – и в последних словах прозвучала грусть. – Но пока – я домой!

– Что вы – так скоро? Посидите немного. У меня голова кругом от этих новостей!

– Побыли б еще! – сказала вдруг Анна Вульф жалобно. Она пред тем пару месяцев почти не разговаривала с ним. Так – «здрасьте, до свиданья»… – Я боюсь! – добавила она – будто прорвалось.

– Ну, что ты, право!.. – сказала мать. – Как маленькая!

– Что вы, – успокоил Александр, – там уж все кончилось, наверное! И это далеко от нас – Петербург! Досюда не дойдет. А от вас все это и совсем далеко!

– Нет, поеду. Поеду. Очень скользко. Конь у меня подкован плохо, будет спотыкаться, боюсь за коня. Приходится ехать медленно!..

И на сем откланялся.

Приехав домой, он отослал прочь всех – Алену прежде всего. Она надулась… впрочем, ненадолго, спросила участливо: «Случилось что-нибудь?» Он не ответил, отмахнулся. Ему все мешали. Даже тихие зимние чуньки Арины, которые, как мыши, шелестели в соседних комнатах, раздражали его. Он бы с охотой всех прогнал и запер дверь за ними. Но двери в доме не запирались.

Ему потребно было одиночество. Полное. Как всегда в такие минуты. Правда, таких минут в его жизни немного можно было насчитать. Абсолютная особость свалившейся ситуации была понятна ему. Как бы ни ощущал человек грядущих потрясений, как бы ни готовился к ним, их приход всегда внезапен и всегда ошпарит душу. Странно, но, слушая рассказ Арсения, Александр ни минуты не полагал, что просто вышла неразбериха, связанная с неожиданным переходом престола от одного наследника к другому.

Он все сознал сразу – в отличие от Прасковьи Александровны, которая ничего не хотела понимать. При всем своем уме. («Не верю! – все повторяла. – Не верю!» – Девочки тоже не поверили – и слава Богу!)

Она может не верить. Она здешняя, местная. В этой глуши не слышно было разговоров в Каменке, или в Кишиневе, или в доме Михаила Орлова… Здесь неизвестно имя Владимира Раевского или капитана Охотникова. Здесь вряд ли даже знали о снятии Орлова с дивизии два года назад (или кто-то мельком бросил как незначащее) – с единственной дивизии русской армии, где были отменены телесные наказания и открыты ланкастерские школы для солдат… Кстати, снимали того самого Орлова, который от имени императора Александра принимал некогда капитуляцию Парижа (деталь!).

В такой глуши трудно почувствовать, что земля задрожала и дрожит уже давно. Как ни отрывочны были вести, принесенные поваром Арсением с площади Петровской, Александр почти сразу понял, что произошло 14 декабря, когда он лихо дописывал веселую поэмку про легкомысленного графа Нулина и его шашни с замужней дамой и про пощечину, какую отпустила ему не самая невинная из женщин, – и, когда он сам, Александр, потешался от души над незадачливым графом и попутными перипетиями своей собственной жизни, – всего в трехстах верстах от него, в Петербурге (куда ехал его Нулин, заметим!), происходило нечто могущее изменить мир и вдобавок его собственную жизнь.

Готовился переворот в стране. Была революция – на пример французской: первая такая в России и, может, последняя. Во всяком случае, на долгий срок. А он остался в стороне… В сущности, от истории. Не поехал, струсил, вернулся в последний момент. Ничего не видел. Там он попал бы, конечно, в самый кипяток бунта и, верно, был бы средь отчаянных. Почему?.. Да потому, что знал в себе это свойство – бросаться в огонь раньше, чем пожарные подвезут бочки с водой… Нет, конечно, слава Богу, что не поехал, иначе… Не сидел бы я с вами, мои милые! Ох, не сидел бы!

Во всяком случае, оставшись наедине с собой, без предисловий сей же час, он очертил картину: рухнула эпоха, какую он бранил нещадно, коей подсвистывал все время ея и всюду норовил показать ей кукиш или язык, но она терпела его. Пришла другая эпоха, и… «станем ли счастливее»? Он удивлялся, что в последнее время работы над «Годуновым», и даже до смерти царя Александра, все чаще возникала эта фраза из Летописи, вертелась на языке, и он никак не мог избавиться от нее.

Некогда Пестелю – в их длинном и разнообразном прении в Кишиневе, он сказал: «Покуда наше самодержавство сравнительно мягкое. Стоит случиться чему – оно отвердеет». (Какое слово употребил? – «одеревенеет? «окаменеет»? Поди разбери!) Если в первый день царствования пушки бьют по своим посреди столицы у всех на глазах – это не первый день царствования, но приход нового царства. И найдется ли ему, Александру, место в этом царстве?..