Возвращение в Михайловское полностью

И книжка может не выйти. Остановят в печати – и все! Его первая книга стихотворений как раз готовилась. Прошла цензуру и должна вот-вот появиться на прилавках.

Когда-то, в 20-м году, уже была собрана одна книга. – Ну, меньше, конечно, и содержаньем бедней – но он был совсем молод… Но было! Прошла даже подписка на нее…

Он стал перебирать в уме всех, кто мог участвовать в этом деле в Петербурге. Выбор был невелик, прямо скажем. За годы отсутствия – юг, потом Михайловское, Тригорское – он отстал от столиц, и Петербург повернулся к нему задом. Он плохо представлял себе, кто там чем дышит и чем занят. На расстоянии все видится как бы сквозь уменьшительное стекло…

Но прежде всего назвал про себя, конечно, Пущина. Его приезд в январе год назад, его быстрый отъезд были неслучайны. Пущин хотел раскрыться перед ним – и не раскрылся. Больше того, хотел заразить его собственным жаром. Но не преуспел. – Я разочаровал его, я был мало похож на того, кого он представлял себе на расстоянии, и на того, кто в 20-м не своей волей отправлялся на юг.

Он сам вряд ли мог объяснить себе, что происходило с ним в эти годы разлуки с петербургскими друзьями. Он старел, он менялся?… Что-то сделало его другим. Скитание ли сломило и перевернуло его?.. Или некая безнадежность в понимании человека и человеческого бытия?

Пущин ехал сюда от Рылеева. То есть не раз сообщил в той или иной форме, что они дружны, что Рылеев говорит (не помню, что) и что Рылеев мыслит также (не помню о чем). – А-а… вспомнил! Рылеев надеется, что Александр, очутившись на Псковщине, не откажется воспеть развалины русской свободы во Пскове.

Пущин, Рылеев… Наверное, Бестужев Александр. Кто еще?.. Неожиданно вспомнил давнего приятеля по «Зеленой лампе» (потом они – не разошлись, нет – но разминулись) – полковника Трубецкого. То есть теперь он – полковник, говорят, а тогда был… может, маиор? Пестель по какому-то поводу назвал в разговоре его имя. Или это – не Пестель, а в Каменке у Давыдовых? Может, в Каменке! Катенин, старый бунтарь? Нет! Он – человек театральный. Он занят своей «Андромахой», то есть Расиновой – вообще, театром… да и он никогда не толкался в политику. Бунт его всегда – чисто литературный. Как у Воейкова. А что если Дельвиг? Нет, нет! Он сейчас молодой муж и весь обращен к первым трепетам брака (потом остынет!).

Вольховский – Суворочка (лицейская кличка) – он бы мог. Он в Лицее еще был настроен вольномысленно. Но где он теперь? В Петербурге? на Кавказе?.. – Человек армейский!

Булгарин? Пленный поляк, теперь русский журналист. Вот судьба! Меняет нас! Меняет. Он мог бы, конечно. К тому ж он, кажется, близок к Рылееву…

Он перебирал в уме… – Даже до брата Левушки добрался – с немалым беспокойством. По глупости и Лев мог ввязаться. Да и пьет к тому же (по слухам). Хотя… вот уж кто – человек абсолютно аполитичный – это Лев Пушкин. (Но, если б такое случилось, отец, конечно, не преминул бы обвинить во всем его, Александра.)

Жуковский – свят, свят! даже подумать невозможно, он гений – но покорный гений! К тому ж он – воспитатель сына великого князя Николая – того, что стал императором (придется привыкать!). Стало быть, теперь – воспитатель наследника! Если случится что-нибудь с ним, с Александром, – хлопотать придется ему (Жуковскому). Куда деваться! И не Плетнев, конечно, нет… хотя… Он же почти не знает Плетнева. Дружба близкая, но чисто литературная. Притом, на расстоянии… А вдруг? Тогда плакала книга! – Плетнев занимается в Петербурге его издательскими делами. – Как писатель он вновь стал думать о книге прежде всего, и о том, что книга его стихотворений в новых реалиях может не выйти в свет.

Он лег, уснул, но почти не спал. Какой сон? Сплошные просыпания и спазмы души. Он вздрагивал, ворочался, вскрикивал… Он пытался узнать в лицо тех, кого видел во сне, и никого не узнавал. Звучали выстрелы, картечь прыскала кровью на свежий декабрьский снег. Но все было в полутьме, и нельзя понять, что это – кровь или вовсе – чернила? Кто-то, видно, наборщик, стоя у типографского станка, набирал какую-то толстенную книгу. И он понимал, дремля, что это не может быть книга его стихов, он столько не написал. Наборщик был одет по-старинному. В длинные одежды. Монах, что ли? Может, сам Гуттенберг у станка набирал Книгу жизни…

Он проснулся, как после полностью бессонной ночи.