– Он умер, – говорит Вили.
Он выключает радио. Альма собирается ему рассказать, что видела Тито лично и даже забрасывала его лепестками роз, а однажды он заговорил с ней, стоя совсем рядом. Но Вили уже поднялся в свою комнату, слышно, как закрывается дверь, и Альма понимает, что ее знакомство с Тито ненамного ближе его, которое таит в себе непонятные секреты. И эта новость, смерть лидера Югославии, для него имеет свое личное значение.
В последующие месяцы отец приезжает всего один раз. «Это большая беда для твоего отца», – говорит ей Вили. А она делает вид, что эта тема ее не интересует, делает вид, будто понимает, что он имеет в виду, ведь это его замечание подразумевает такое взаимопонимание, до которого ей далеко, и ей совершенно не хочется это признавать.
– Он писал для него речи, – однажды лаконично сообщает ей Вили.
Простая истина, которая открылась ему во время прогулок по тропинкам Карста с Альминым отцом, когда он перестает быть мальчиком-гостем в чужом доме, который утром застилает кровать, моет чашку после завтрака, прекрасно учится и решает свои проблемы, не уведомляя об этом взрослых.
– Но не заранее. Он писал речи после того, как маршал произносил их с трибуны.
Так Альма узнала, что маршал был худшим оратором в мире: говорил без подготовки, нарушал логику аргументации, его риторика являла собой смесь казенных фраз, поговорок и синтаксических ошибок. Альмин отец эти речи вычищал, смягчал слишком вычурные метафоры, готовил их к публикации, переводил на языки своего Вавилона.
Когда Вили с Альминым отцом выходят пройтись, она смотрит из окна своей комнаты, как они удаляются по дороге на Вену. Идут бок о бок и разговаривают, им даже не нужно смотреть друг на друга. Но зря она придает такое большое значение этой дружбе. Все важные разговоры отец приберегает для дочери: о свободе или о границах, поскольку он убежден, что девочки лучше справляются и именно им предстоит править миром.
В первые годы после смерти маршала – когда Вили, по причинам, так и оставшимся для Альмы до конца неясными, остается жить с ними, – такие разговоры становятся более спорадическими, отец возвращается домой все реже, а когда приезжает, у него больше нет взбудораженного взгляда человека, побывавшего в гуще событий и новостей. Он садится на диван и читает газету, у него потеют ладони. Утром мать спрашивает, как дела, и он пожимает плечами, осведомляется о ее здоровье и о том, как продвигается революция в Городе душевнобольных, они обсуждают первую полосу местной газеты. Альме кажется, что он заложник.
Это времена, когда следует ждать и не делать рискованных движений, но это противоречит характеру ее отца. Он не привык ждать, терпеть, смотреть. Он всегда действовал без предварительных расчетов, решая все сам и молниеносно. Его обаяние, столь чарующее, которое так действовало на мужчин и женщин, во многом брало истоки в его деятельности, и теперь, когда пришлось ослабить хватку и ему достаются только случайные поручения, он бьется в нетерпении, словно отрубленный хвост ящерицы. В сомнениях, уезжать или оставаться, отец проводит вечера за одинокими шахматными партиями, беспокойство переходит в агрессию, которую он не в силах сдерживать, и та лезет отовсюду, дом в ответ погружается в оборонительное молчание, пока наконец он не решается, слава Богу, уехать.
Вили, предоставленный сам себе, начинает посещать православную церковь Святого Спиридона. После обеда он садится в трамвай на остановке у обелиска и доезжает до конечной, как любой другой мальчишка, который приезжает послоняться в районе пьяцца Обердан. Но вместо этого он сворачивает на виа Галатти, проходит мимо словенского Народного дома, сожженного более полувека назад первыми фашистами, мимо закусочных, где подают жареные сардины и ветчину с хреном, мимо ребят из центральных школ и направляется прямо к православному храму Святой Троицы[23]. Никто бы и не узнал про эти вылазки, если бы Альма не встретила его однажды в сумерках выходящим из высоких дверей церкви на виа Сан-Спиридионе и болтающим на своем языке с попом в черной рясе и золотым крестом на шее. И хотя родители Альмы всегда снисходительно посмеивались над религией в разговорах с друзьями, это странное увлечение Вили воспринимается с интересом, которого в их доме заслуживает все, что приходит из Восточной Европы, и занимает высшее положение в иерархии отца, как, например, произведения Анны Ахматовой или Лермонтова.
Альмина мать c радостью усаживается с Вили на диване, перелистывая книги по истории искусства, которые изучала в юности, про архитектуру церквей и соборов, про румынские иконы: она заново открывает для себя притягательность святого, которую часто испытывают на себе робкие души; так продолжается несколько недель.
