Когда Альме и Вили было по четырнадцать-пятнадцать лет, их крепостью стал склад № 18, набитый сундуками, чемоданами, швейными машинками, но больше всего там коробок с одеждой, книгами, игрушками и фотографиями. Сокровища изгнанников, бежавших от солдат Тито. Склад покинутых в спешке миров, так никогда и не пересобранных на другом месте.
Вили не привез с собой фотографии, он никогда не говорит о своих родителях или вещах, оставленных дома, когда ему задают вопросы, он делает вид, что не понимает язык. Он нашел проход на склад еще раньше, чем Альма, и проводит дни, листая альбомы чужих жизней. Ему нравятся летние фотографии: большие гостиницы с колоннадой и высокими окнами, где, быть может, некогда останавливалась принцесса Сисси, зеленые набережные и виллы, утопающие в садах, девочки с косичками и задумчивые или нахальные мальчишки, колокольни и купола, юные девушки в цельных купальниках в разных позах, по которым понятно, относятся ли они еще к миру игр или уже к миру взрослых.
Вили тоже доводилось проводить лето на далматинском побережье благодаря щедрой государственной поддержке югославской молодежи, может, всего через несколько лет после детей на фотографиях, но черно-белая пленка делает их далекими, создает впечатление, что никто из них не дожил до цветной эпохи.
Эти фотографии, принадлежавшие беглецам от головорезов Тито и пролетарской конфискации, имеют, вопреки чувствам их владельцев, гораздо больше общего cо снимками в рамках в югославских гостиных, чем с теми, что висят в национальных домах, которые дают им приют, – среди них почти нет семейных фотографий: мама, папа и дети, а по большей части изображены разношерстные группы товарищей по лагерю и друзей, связанных приключениями или летними разговорами гораздо сильнее, чем кровным родством. У Вили тоже были такие фотографии: их дарили в конце смены, и печатал снимки партийный фотограф или иногда сам директор лагеря вместе с детьми.
И вот в один из таких рассеянных подростковых дней, когда время растворяется и не сходится со стрелками на наручных часах, случается невообразимое: Альма и Вили наталкиваются друг на друга и испытывают скорее неловкость, чем досаду.
И тут необходимо сказать, что Вили не раз в этих шатких ангарах, вдали от дома на Карсте, вспоминал Альму. Звал ее по имени. А-а-альма!.. А-а-альма!.. В любом другом месте он бы поклялся, что терпеть ее не может. То, как она стоит рядом и ее подбородок оказывается на уровне его глаз, ее смех, когда она вскакивает на велосипед и, стоя на педалях, уматывает прочь, независимая и счастливая, даже не спрашивая у него, что он собирается делать, это явная нотка боли во взгляде, когда он уходит пройтись с ее отцом и она без слов обвиняет его в величайшем предательстве. А больше всего Вили ненавидит ее, когда они оказываются дома одни и она поднимается по лестнице и абсолютно свободно заходит в свою комнату; он всегда знает точно, когда это произойдет, следит через приоткрытые ставни, как она подъезжает, о ее приезде возвещает дребезжанье старого ржавого белого велосипеда, на котором она так лихо рассекает, хоть он совсем ветхий. Альма приставляет велосипед к стене, и тот не падает благодаря своевременно выдвинутой полусломанной подножке. Вили смотрит, как Альма поднимается по ступеням крыльца в назначенное время, в ней есть легкая радость спортсменов, чистота того, кто в своей жизни никогда не врал и не скрывал ничего, он чувствует, что задыхается от запаха всех этих садовых роз, и закрывает ставни. Он ждет ее в темноте. Альма распахивает дверь, и он замечает, что все в комнате замерло в ожидании. Все словно готовилось к моменту ее прихода, то, как разложены вещи, стул, чуть отодвинутый от письменного стола, смятые простыни и подушка у стены, книга под кроватью. Досконально изученный, но не его дом, и невозможно повторить небрежность босых ног, переступающих порог, любой порог, и тогда темнота превращается в полумрак. Альма садится на кровать, озаряется письменный стол, стены, линия жизни на ладони. Вили дрожит, и она вносит в комнату дуновение тепла, улыбается, ее светлые волосы цвета лета, аквамарин. Нет никаких правил. Все сияет и сводит с ума. Он тоскует по дому. Ему хочется сбежать, чтобы не видеть ее перед глазами, такую беззащитную; она улыбается, а ему хочется двигаться, не растрачивая сил, броситься в воду, занырнуть поглубже куда-нибудь, отдохнуть.
Так бывает иногда, поэтому он старается болтаться на улице как можно дольше. Он убегает в Запретный город. Она тоже убегает в Запретный город, и, когда они там встречаются, никто из них не собирается уступать свое убежище другому. Они договариваются: терпеть присутствие друг друга с условием, что это останется секретом.
Договор заключен, начинается праздник.
Старые склады – это остров сокровищ, парк аттракционов с жестяными коробками, набитыми фотографиями с волнистыми краями, одеждой, сложенной вместе с вешалками, книгами («Коммунисты не выиграли»[25] в красно-черной обложке с многочисленными пометками).
Между ними выстраивается мостик сообщничества.
