Они растягиваются на матрасе. Бок о бок, на ней футболка с короткими рукавами и шорты, а он всегда носит джинсы, такие все еще можно купить у челночницы Миреллы, их руки соприкасаются, головы в нескольких сантиметрах друг от друга на старых вышитых подушках. В такие моменты Вили задерживает дыхание, Альма больше не кажется крутой девчонкой, которая ходит сама куда вздумается, сейчас, когда она лежит рядом с ним, ее голос становится ниже, у нее вдруг не находится миллиона умных слов, как обычно, она молчит и смотрит на него, выдерживает его взгляд, и свет ее глаз становится бухтой, в которой можно плавать вместе, спокойно. Вили хочется что-то сказать, но ничего не приходит в голову, тогда он приподнимается на локтях и показывает на очертания берега на востоке, который видно через разбитые стекла. Море простирается перед ними безграничное, как собственные жизни.
Они никогда не говорят о жизни
После того как они находят матрас, Запретный город притягивает их постоянно, они не учат уроки, не видятся с друзьями, не делают листовки для манифестаций. Им только и надо, что валяться на этом матрасе и листать чужие воспоминания, зачитывая друг другу вслух страницы книг, играя в теннис деревянной ракеткой и жестяной банкой, пока не порвутся струны. Они стали друг с другом менее враждебными, но и более молчаливыми. Иногда они делают вид, что спят, и держатся за руки. Открывая глаза, отдергивают руки и тут же показывают на новое голубиное гнездо или на закрытую коробку, которую еще предстоит изучить.
На день рождения Альмин отец привозит Вили русский «Зенит»-автомат: подарок от его родителей. Фотоаппарат становится для Вили отмычкой, разводным ключом, который наделяет его возможностью присвоить себе этот город, где он случайно оказался, быть там, где крутятся шестеренки жизни: он фотографирует солдат, которые патрулируют границы, заядлых игроков на скачках и жокеев, которые вкалывают какой-то препарат в шеи лошадей, футбольные матчи, душевнобольных на море, когда они окунаются прямо в халате и шерстяном берете, и врачей, когда они выжимают носки, политиков на шезлонгах в теннисном клубе, фотографирует Альму.
Ему хочется, чтобы она смотрела пленки, которые он научился проявлять на стиральной машине в ванной без окон. Как тебе? Нравится? Изредка она хвалит, дает советы, к которым Вили иногда прислушивается, а иногда нет. И он замечает, что его умение выбирать нужное расстояние для снимка и решать с первого взгляда, заслуживает ли негатив быть напечатанным, заставляет Альму проводить гораздо больше времени с ним, вместо того чтобы укатывать на своем ветхом велосипеде. Вскоре он начинает продавать свои снимки в местные газеты, и тогда дни в Запретном городе становятся более редкими, но они ищут встречи друг с другом более настойчиво.
Вили первым целует ее, потому что он смелее. Разумеется, это случается в старом порту. Не на их матрасе-убежище, и не лежа голова к голове и касаясь руками, а стоя на пороге чердака, и лето снаружи чистое и свежее. Утром Альма ушла в Запретный город одна, Вили видел, как она выходила, но на его вопрос «куда?» лишь бросила уклончиво: «Просто, в город, не знаю». Страх, который порождают в нас неосознанные предчувствия, желание замешкаться и тревога. Приходи, хоть раз в жизни, приходи. Они проводят порознь многие часы. В полдень Альма ищет его по улицам, она знает, где его найти (она всегда будет находить его даже через много лет), и когда наталкивается на него, как будто случайно на променаде Сант'Андреа, – там, где скромно торгуют телом и руки и уста тянутся к запретным рукам и устам под защитой густой листвы ясеней, там, где c бельведера открывается меланхоличный вид на восток и можно сделать красивые фотографии, – когда Альма на него наталкивается, то не знает, что сказать. Только
Альма ждет его, на ступеньках склада № 18, и Вили нет очень долго. Это она способна бросить все, мигом сорваться и уйти, по утрам собирается гораздо быстрее, ей ничего не нужно, и в этой стремительности – часть ее обаяния. Вили идет медленно. Она видит его издалека на дорожке к свободной гавани, шаг за шагом, без фотоаппарата он просто черная точка, которая могла бы оказаться пиратом, бандитом, нелегалом, и частично в этом его обаяние.
Он поднимается по лестнице, где-то тут деревянная дверь, которая скрипит на петлях, снаружи простирается синева. Альма, завидев его, улыбается. Все уже решено. Он поднимается на последнюю ступеньку и целует ее, рубеж пройден. Альма кладет ладонь ему на грудь и чувствует между ними что-то новое. Волнение побуждает их прижиматься и в то же время отталкивает друг от друга. Напористые поцелуи, угол коленки, добраться до тела, их окутывает преждевременная печаль. Вили отстраняется и смотрит на нее: она дрожит перед ним и похожа на мальчишку. Он обнимает ее, и ее ноги прижимаются к его.
