– Нет, бабушка меня туда таскала совсем маленьким. Но когда родители узнали, они это запретили. Так что все, никаких церквей. Но это решение родителей. А вовсе не то, что людей в церкви арестовывали, как вы думаете. Нет ничего запрещенного. Югославия – свободная страна.
Вили крестится в обычное воскресенье среди позолоты и икон церкви Святого Спиридона. Он надевает джинсы и шерстяной свитер с вязкой косами, купленный у челноков рядом с вокзалом. О крещении знает только Альмин отец, но он, само собой, где-то по ту сторону границы и не счел эту новость достойной того, чтобы поделиться с семьей. Для него религиозные люди – это диковинка, которую стоит изучать с точки зрения антропологии: ведь жизнь завязана не на душе, а на фактах, телах, крови и хлороформе. Его жена в этом плане не сильно от него отличается: в Городе душевнобольных про Бога вспоминают разве что те, кто пережил сеансы электрошока и привязывания. Теперь они ходят по городу, рассказывая о том, как Бог сотворил чудо. Так что никто из них на крестинах не присутствует.
С тех пор как Вили поселился в доме на Карсте, он ни разу не пожаловался, и если плакал ночами от тоски по дому, то делал это так тихо, что никто не просыпался и не утешал его. Он никогда не упоминал ни своих родителей, ни прошлую жизнь, даже на прогулках с Альминым отцом, где тот все больше сам рассказывал, как обстоят дела
Православный храм у канала, с хоругвью и восковыми свечами, которые пылают перед русскими иконами, таит в себе нечто из мира, им покинутого, хотя его, как и всех югославских детей, приучали к мирскому и интернационализму: под куполами Святого Спиридона собираются мужчины и женщины, которые говорят на его языке, знают, как холодна бывает вода в Саве летом и как можно совсем забыть о времени днем на берегу Дуная, бросая крошки хлеба лебедям, пока баржи скользят в сторону Болгарии. Другу его родителей, тому, который однажды ночью на машине привез его
И вот однажды, ранним январским утром – ему четырнадцать или пятнадцать лет, – Вили садится в трамвай и доезжает до центра; раньше, чем город оживает и пьяцца Понте-Россо усеивают рыночные прилавки.
Он шатается между церковью Святого Антония и мостом через канал, пока не приезжает священник: в черном и в меховой шапке, он открывает ворота церкви. Тот узнает мальчика, у него взгляд зверя в неволе, такой бывает у изгнанников. Священник кивает мальчику, приглашая проследовать за ним в церковь, протягивает руку, чтобы погладить его по голове, но Вили уже вне досягаемости. Он подошел к иконе на аналое[37], долго на нее смотрит, прежде чем решается поцеловать.
Стоять посреди храма Вили неловко, и он подходит к деревянным сиденьям с высокой спинкой, окружающим пространство перед иконостасом. Стоит такая тишина, что слышно, как потрескивает воск на фитилях зажженных свечей. Никто не заходит, нет даже нищенки у дверей. Свет, поднимающийся от лампад к потолку, согревает Вили: он закрывает глаза, ноздри впитывают запах ладана, идущий в голову; он вздыхает, вот-вот свершится нечто важное, и нет никого, кто бы утром заставил его посмотреться в зеркало – проверить, что волосы аккуратно причесаны и воротничок рубашки не сбился. Вили смотрит на свои кроссовки, выцветшие джинсы, ведь никто не сказал ему, как одеться: он позавтракал в одиночестве, пока весь дом спал, вымыл за собой чашку и смахнул крошки с уголка стола, чтобы не оставлять следов.
Когда ему исполнилось шесть лет, его отобрали вместе с другими детьми, и они должны были торжественно встречать маршала Тито на острове. Он ночевал с родителями в гостинице на материке, его мать накануне приготовила белую рубашку, красный пионерский галстук и синюю пилотку с красной звездой, повесив на спинку стула. Утром они с родителями позавтракали вместе, потом мать поцеловала его в лоб и заставила дыхнуть: хотела убедиться, что он почистил зубы. Отец отвез его на машине до парома на остров, где Вили присоединился к десяткам других детей, отобранных со всех республик.
