У них не было ничего общего. Ни в генетике, которая наделила ее тонкими запястьями и щиколотками, а ему даровала грудь колесом. Ни в походке – у нее шаги легкие, у него – целеустремленные. Она собирала светлые волосы в хвост на затылке, и ее вид напоминал о ромашках на летнем лугу. У него волосы цвета воронова крыла, он строил из себя мужчину. Лучо ходил на мессу по воскресеньям и ни во что не верил, она стояла в тишине под золотыми куполами среди старых камней храмов, изучала песни неофитов и кочевников. В ней была врожденная деликатность любимого ребенка, он был готов расквитаться и считал, что жизнь ему что-то должна с тех пор, как люди Тито экспроприировали имущество его дедушки с бабушкой. Между ними было нечто похожее на так и не начавшиеся отношения, скорее бросающее вызов напряжение, нечто среднее между влечением и отвращением: Альма не могла определить, что из этого чувствует острее.
В отличие от нее и от Вили, Лучо не мучился кризисом идентичности и был настроен получать то, что хочет.
Когда она вышла из автобуса и направилась к Сосновой роще, он уже был там, стоял, прислонясь к мотоциклу. Простоту его желания было сложно игнорировать, но Альма не свернула с пути. Тогда Лучо, улыбаясь, подъехал прямо к ней. Вили вдалеке фотографировал воду. Лучо положил ей руку на шею, прошептал что-то на ушко, и она остановилась посмотреть на него, у нее вырвалась улыбка. Всего на мгновение, но Лучо тут же ухватился за эту ее улыбку, ведь для него будущее предопределено. Он уже обнимал ее за плечи, она уступила и дала себя увести к мотоциклу, краем глаза заметила, что Вили оторвался от фотоаппарата и смотрит в их сторону, выискивая ее взглядом. Но это не точно, в конце концов они даже не договорились толком о встрече. Лучо быстро мчал к городу, к своей комнатушке с крестом над кроватью и медалями за дзюдо на стенах, где она отдалась ему, размышляя потом, сколько времени еще нужно притворяться, когда уже прилично уйти. В любом случае день рождения Вили уже прошел.
С тех пор почти ничего не изменилось, думает теперь Альма, шагая вдоль террас Тополини, тем временем поднялся слабый ветерок, приятный для тех, кто привык к боре. На горизонте все те же грузовые судна из Стамбула или Бейрута, которые ожидают своей очереди, чтобы зайти в порт, а яхта, отобранная у олигарха, ждет своего часа. Для ее отца это было не просто море: в заливе, выходящем на восток, он видел более широкий мир, который доходил до Дубровника, еще невредимого, перекидывался через Балканские горы, озера Охрида и Преспа, до самого Черного моря – эта точка Адриатики для него была всего лишь частью большого целого, идея Востока внутри судеб Запада. Такие тонкости в стране не понимают, а когда пытаются понять, используют выражения типа «перекресток культур». Перекресток – слово как из греческой трагедии!
Когда вспыхнул новый конфликт, ее попросили в редакции написать о том, что происходит в
– Ты боишься? – спросил ее главный редактор.
– Нет, не боюсь, – сказала она. Потом, помедлив, добавила: – Только у меня множество сомнений, я не могу ехать туда со своими сомнениями.
Но редактор уже разговаривал по телефону с кем-то другим и ничего не слышал, не уловил ни стыда, ни доверия. Закончив разговор, он улыбнулся ей:
– Тебе просто нужно отдохнуть. Уверен, ты гораздо отважнее половины мужчин, которые выстроились в очередь туда ехать, у них просто свои амбиции. Вот увидишь, ты еще передумаешь.
Она улыбнулась ему, но не передумала.
Тем временем наступил вечер, нет смысла искать Вили сейчас, лучше подождать до завтра. Может быть, еще не поздно уехать, думает она, сесть в машину и покатить на запад. Наследство – это вязкое имущество, которого стоит остерегаться, это ловушка, расставленная памятью и прошлым, – так учил ее отец однажды, когда они сидели на рифах этого моря с другой стороны залива, там, где в те времена был югославский берег, так близко от города, что не нужен паспорт, чтобы попасть туда, достаточно «пропустницы» – сложенной бумажки на двух языках.
– Если захватят город, ты останешься с нами? – спросила она его тогда.
– Кто захватит?
– Югославы.
– Они не собираются захватывать никакие города, им и так хорошо.
– В школе говорят, что у них самая сильная армия в мире.
– Возможно.
– Папа, ты друг Тито?
Прежде чем ответить, он прислонился спиной к скале и скрестил руки за головой:
